В половине второго ночи потолок в комнате Эда стал самым интересным местом на земле. Оказалось, там есть крошечная трещинка в виде запятой и пятно света от уличного фонаря, которое медленно ползло к шкафу. Днём Эд этот потолок вообще не замечал, но ночью вдруг выяснилось, что смотреть на него страшно увлекательно.
Эд зажмурился. Полежал ровно десять секунд. Открыл глаза.
— Так-с, — сказал он вслух пустой комнате. — Нужно уснуть, притом прямо сейчас: тогда просплю пять часов. В принципе, нормально, почти нормально, жить можно.
Как только он это сказал, мозг радостно потёр ладошки и устроил ночной кинопоказ. Сначала подкинул тревожную мысль: а выключен ли свет в прихожей? (То, что лампочка там перегорела ещё в прошлый вторник, мозг благополучно забыл). Потом пошли старые хиты — например, тот дурацкий случай в институте, когда Эд ляпнул глупость при всей группе. Прошло десять лет, никто уже и лиц-то не помнит, а Эд до сих пор придумывал, как надо было красиво ответить.
Он перевернулся на другой бок. Одеяло тут же скрутилось в тугой узел, будто обиделось. Подушка внезапно раскалилась — хоть яичницу жарь. Эд ловко перевернул её на прохладную сторону, но уже через минуту она снова стала тёплой, как свежая булка.
Часы на тумбочке беззвучно показали: 02:17.
— Ладно, — буркнул Эд. — Не очень-то и хотелось. Просто полежу, глаза закрою. Я тут вообще не сплю, я просто так отдыхаю.
Это была старая уловка: сделать вид, что тебе на сон наплевать, чтобы он сам прибежал из любопытства. Но сон на дешёвые трюки не вёлся.
За окном прошуршала одинокая машина, и снова стало так тихо, что слышно, как в соседней комнате тикают часы, а в стене лениво щёлкает труба. Эд решил считать овец. Первая перепрыгнула через забор бодряво. Вторая — чуть ленивее. На седьмой овце Эд вдруг задумался: а кто их вообще ночью пасёт, платят ли ему за ночные смены и почему все овцы одинаковые, как клоны? Пока Эд разбирался с кадровым вопросом, он сбился со счёта.
В 04:40 под окном зачирикала первая птаха.