Обветренное лицо от нескончаемых экспедиций, руки, что умело привыкли чертить и твёрдо держать карту; каждый шрам на моих пальцах — это след от упрямого прикосновения к неизвестности: ожог от ледяного ветра высокогорья, порез от острого края окаменелости, глубокая царапина от колючих зарослей, сквозь которые приходилось прорубать путь. Мои глаза, вечно прищуренные от яркого солнца или слепящего снега, давно разучились смотреть на мир просто так. Во всем, что меня окружает, я подсознательно ищу скрытые закономерности.
Я — археолог-картограф Димитри Осенев, всегда считавший себя прагматиком, привык доверяться только тому, что можно измерить: сеть меридианов, лазерные дальномеры, спутниковые снимки высокого разрешения, хруст плотной миллиметровой бумаги под карандашом с чёткими координатами. Весь мой облик говорил о годах, отданных сухой и точной науке. Век цифровых технологий, казалось, навсегда стер с лица Земли романтику первооткрывателей. Каждая пядь суши была оцифрована, занесена в базы данных и послушно отображалась на экранах мониторов.
Долгое время я прожил в Лиссабоне, занимаясь археологией. Я окончил глав академ центр Лиссбонского университета (Universidade de Lisboa). Там я и познакомился с Хеленой Росс. Она была источниковедом и специалистом по охране культурного наследия из Германии — и, честно говоря, поначалу казалась мне совсем не похожей на тех учёных, с которыми я привык ездить в экспедиции: никаких лопат, никаких раскопов. Зато в её сумке всегда лежали лупа, тонкая папка с копиями древних карт и маленький блокнот, в который она записывала всё — от надписей на камнях до того, как пахнет пыль в заброшенных библиотеках.
Мы начали с малого: вместе разбирали архивы в старом здании университета, где пахло сыростью и старой бумагой. Хелена терпеливо объясняла, как по едва заметным пометкам на полях можно понять, кто и когда держал какие-нибудь древние предметы в руках, а я всё время порывался что-нибудь откопать. Но однажды она вытащила из стопки с пожелтевшими листами потрёпанную карту с латинской надписью и сказала: «Смотри, тут что-то не сходится». И вот с этого-то «не сходится» всё и началось.
Карта, что была выкуплена за бесценок Хеленой в одном из портов Лиссабона у какого-то еле видящего своим единственным глазом старикашки, занесла нас так далеко, что позже мы уже выбирались из Индо-Малайского региона (джунглей) — Южной и Юго-Восточной Азии без ничего: без каких-либо открытий и даже без средств, только путаница полной бессмыслицы. Каждая новая зацепка словно пыталась исправить ошибку. Мы поняли, что старик из Лиссабона продал Хелене вовсе не фальшивку, а зашифрованный палимпсест — карту, поверх которой много веков назад намеренно нанесли ложные ориентиры. Настоящий же маршрут читался только через призму других документов. И наше фиаско в Юго-Восточной Азии сменилось чередой невероятных находок, когда к делу подключились старые связи из наших кругов. Однако это было только началом. Постепенно мы заводили всё больше и больше знакомств, которые открывали перед нами двери к всё новым и интересным людям и местам. По мере продвижения, мы набирались опыта, собирали артефакты и даже обретали ценные реликвии, что делали для нас целыми открытиями. Но то, что произошло дальше и куда занесло нас всей экспедиционной группой было в сотни раз загадочнее и не укладывалось в наших головах. События, которые развернулись перед нами, представляли собой нечто настолько невероятное, что наши умы не могли полностью переварить и осознать произошедшее. Все это, столь глубокое и многогранное, оставило неизгладимый след в памяти каждого участника, требуя времени и усилий для осмысления.
В 1960 году из секретного прибайкальского тупика вышел литерный поезд-эшелон № 404. На его платформах под брезентом угадывались контуры тяжелой техники, а три пассажирских вагона занимали ученые-геологи, археологи, гидрологи, палеографы и полный состав взвода охраны. Поезд ушел по недостроенной ветке вглубь Восточного Саяна и бесследно исчез.