Жил на окраине города обычный человек под фамилией Фёдоров. Он не был знаменитостью; не бунтарь, не герой, не открывал новых земель и не сочинял музыку, которую знают все. Просто каждый день ходил на работу, здоровался с соседями, помогал, если только мог, и жил, как большинство.
День у него начинался всегда одинаково с предыдущими: будильник в семь, бутерброд с колбасой и маслом, чашка чая с молоком и утренние новости. Он включал их, не пытаясь докопаться до сути правды, а только потому, что так делают все. Иногда он говорил: «Вот времена пошли», — но не из-за твёрдых убеждений, а чтобы просто поддержать разговор.
На работу он ездил всегда на трамвае. Пролистывал и обновлял ленты каждую минуту, с каждым новым днем, принимая любую доступную информацию. Там были мемы, которые сейчас у всех на слуху, трейлеры самых популярных фильмов и статьи с разными тематическим заголовками. Фёдоров, как можно чаще комментировал посты, не пропуская не одного из виду; делал репосты, сохранял ссылки под предлогом: «важно». Короче, жил он одинаково как и все остальные, не выделяясь ничем.
Работал он в мастерской по ремонту часов. Люди приходили с обычными просьбами: поменять батарейки, заменить ремешки, починить, что-то подкрутить, сделать так, чтобы всё работало. Фёдоров шибко не старался придумать что-то особенно-уникальное, а просто делал что умел, что получалось лучше всего.
Однажды в полдень, в промежутке между двенадцатью и часом дня, к нему подошел сгорбленный и дрожащий пожилой мужчина. Его лицо, испещренное глубокими морщинами, выражало крайнюю немощь, а обвисший подбородок судорожно подрагивал — старик едва удерживал в закрытом положении свою готовую отвиснуть челюсть.
Невысокий пожилой мужчина робко протянул ему руку. На его запястье тикали редкие довоенные часы, сохранившиеся еще с прошлых времен. Старику всего-то и нужно было, чтобы мастер подвел стрелки — минутное дело, от силы на несколько секунд. Но вместо этого мастеру пришлось целую четверть часа выслушивать сбивчивую исповедь. Старик с каким-то особым трепетом пытался объяснить значимость своей реликвии, словно сомневался, что Фёдоров способен оценить всю драгоценность этих наручных часов. Он наблюдал за ним: каждое движение старика было тягучим, выверенным и долгим.
— Поаккуратнее, сынок, — тихо, с придыханием прошелестел старик, бережно поглаживая мутное стекло пальцем. — Они ведь всю войну со мной прошли. В них вся моя жизнь осталась…
Часовщик молча кивнул.
— Гм… интересно! Какой старый механизм. Ничего подобного не видал. Сколько часов переделал, но чтобы такого!…
Логика его профессии бессильно пасовала.
Вглядываясь в пожелтевший циферблат, он с нарастающим изумлением понял: секундная стрелка часов стояла на месте, но внутренний механизм при этом продолжал отчетливо, глубоко пульсировать. Это не было похоже на обычный стук шестеренок.