В любой непонятности, в которую, бывало, я загонял себя сам, не мог найти ни единого выхода. Ни одного. Даже тяжёлого пути не было. Будь я один или с кем-нибудь, где бы ни оказался или в каком-нибудь происшествии, я всегда оставался последним проигравшим, независимо от того, какая была ситуация. А что касается удачи — это слово мне неизвестно. Я не знаю, что такое удача. Это не про меня. Я скорее неудачник, пытающийся с огромной неспособностью выбраться из чего-то (неважно, прикладывая на то силы или нет). Казалось, всевозможные предоставленные способы, дающие мне надежду на выход, становились путём нерешительности. Стечения обстоятельств, которые так и назывались счастливыми случайностями (то есть, как раз-таки везением), для меня были чем-то невероятным. Ещё ни разу в моей жизни не было такого, чтобы я находил пути отхода из неприятностей благодаря удачному везению. Странно ли это? Думаю, что да! Человеку, которому везёт раз за разом, — это везучесть. Человеку, которому не может повезти, — это странность. Или же тут дело в обстоятельствах? Люди это находят в ежедневном быту, в то время как я не нахожу вообще, и меня оно не находит. Вряд ли или наверняка — чрезвычайно редкое явление, как везение, проявляющее себя относительно периодически, заставляло меня внезапно врасплох.
Та тягость безвыходных положений стала сгущаться надо мной. Я научился плутать в этом лабиринте безвыходности, в котором нет никакой пользы от моего решения и желания выбраться без какого-либо чуда. Каждый раз, пытаясь вернуться назад, коридоры лабиринта незаметно менялись, стирая все мною оставленные следы и оставляя меня только в этом вечном, сводящем с ума, всегда повторяющемся круг за кругом цикле. Я двигался, а коридоры сужались. Я закрывал глаза, затаивал дыхание, но всё было прежним. Я был слеп, но продолжал смотреть, не понимая, куда направлен мой взор. И я бежал, не ведая ничего светлого. Мне не было страшно, лишь привыкание и удивление меня больше всего интересовали.
Восприятие действительности и та бездна воспоминаний, иногда проявляющаяся ярче и пуще всего, уже ставшие встречаться реже и реже, не давали мне познать тот или иной несуществующий для меня выход. Стены, казавшиеся прочнее и нерушимее, чем мои не стальные и едва привыкающие нервы. Моих сил было недостаточно, чтобы разрушить и развеять иллюзии, в которые я впал. Я, ставший растворяться внутри прочных стен лабиринта, как дешевый кофе "три в одном", — быстро и легко. Я всматривался в само светящееся ярко-красным цветом табло, где было написано красным по белому — выход, но как будто не мог различить и найти его; будто между мной и ним разделяла пропасть, из которой тоже не было выхода. Стоило мне приблизиться, все оборачивалось тем, что я шел по кругу, и все повторялось вновь и вновь. Я все шел и шел, но никак не мог дойти и выбраться.