Все это описывало мою реальную жизнь, и дверь, та самая дверь, будет всегда моим единственным выходом.
Отсюда вопрос: а хотел ли я?
Все эти события, удачно не выбранного выхода, связывали меня, как безысходность.
Может, стоит следовать правилу: «Будь что будет»? Или нет?
Лес, сырой и серо-мрачный, окутанный влажным туманом; дряблая и старая дверь, на которой был лишь один знак выхода, мерещилась в едва разглядываемой округе моего досягаемого взора, и где с каждой минутой появлялась напротив.
Я, блуждающий в этом лабиринте миллионов гигантов — деревьев, понимал, что мои попытки и желания найти выход в этом нескончаемом месте, где кругом лишь туманность, равнины и эти громадные деревья, будут на сто один процент безнадежного настроя на возвращение.
Густой туман, с жадностью поглощающий все светлое вокруг, превратился в огромную волну, подобно цунами, что вот-вот меня сотрет с лица земли. Среди этой ловушки я был ничтожно мал, песчинка среди всех песков мира, будто меня и нет.
Я брел без определения времени, не зная, сколько прошло и сколько еще должно пройти. Я бродил вразброд и расплывался вширь сквозь могучие деревья, выглядевшие пугающе одинаково. На них не было ни единого гнездышка, не слышно было пения птиц и никакого падающего вида животного. Даже тени я не мог заметить от исчезнувшего специально от меня солнечного луча. Растения не казались мне живыми, но и не были мертвы, точно во сне.
Я, шедший без какого-либо курса, будто у меня не могло быть цели. Не было ни одного сигнала, хотя бы слабого, не было и карты. Всякое более или менее живое старание неизменно возвращало меня круги своя.
Найду ли какое-нибудь правило? Сумею ли обмануть это проклятое место с вечно остановленным временем?
Ощущения складывались так, что мною пройденный путь составлял десятки миль, и что прошло больше суток, а может, и несколько. Но я, не чувствующий усталости, продолжал идти. С каждым моим приближением к этой старой двери, которая мелькала перед моими глазами то каждую минуту, то через определенный отрезок времени, как будто по расписанию, она, проявляющая себя в разных туманных, как молоко, местах, тут же испарялась. Мне было предельно ясно, что это мое воображение, но при этом я ее почему-то считал символом свободы. При каждом подходящем и удобном случае открыть ее, она мгновенно исчезала, не давая и шанса, и неизвестно, что было за ней. Других странностей моего воображения не привиделось, как и не было попыток выйти из всего этого кошмара. Только я и видение двери, и окружавший меня, как сон, ужасный лес.
Мои шаги были настолько тихими, что я едва их слышал. Листья не шуршали под ногами, ветки не ломались, никаких посторонних шумов, только мое тяжелое дыхание. Затяжные и глубокие вдохи этой туманной влаги были осязаемы моей, каждый раз разрезающей, подобно сабле, рукой. Да такой влажности, что она могла утолять мою нужду в ныне не ощущаемой жажде.
Я все еще блуждал кругами, пока не решился идти не сворачивая. Куда бы ни привели меня запутанные и маловидные тропы, что терялись под опавшими осенними листьями. Я должен был во что-нибудь упереться. Паника, которая, по всей видимости, должна была охватывать меня изначально, отступила. Покинула меня.