То же касается и меня. Нет у меня права на ошибку. Особенно теперь.
Она понимающе кивнула. Джин, просто, приняла тот факт, что она в опасности.
Внезапно, её глаза блеснули знакомым огоньком. Молодец, девочка. Она поняла ещё одну истину – я буду защищать её, чего бы это ни стоило.
- Пойми, я прошу тебя врать отцу не просто так… - додавил я свою партию.
Джинни молчала ещё секунд сорок, хотя, показалось, что больше часа. Чёрт, как же это неприятно, снова привыкать к эмоциям. Особенно, к чувству вины.
- И ты так живёшь уже семь лет?. . – проговорила она тихо.
Я чуть с кресла не упал. А совестно то как стало. Значит, пока я ей это всё рассказывал, просто, в порядке информации, почему она должна переступить через себя и лгать дорогому человеку… Дьявол… Эта девочка сидела и обдумывала мысль, с которой я смирился ещё когда прочёл первый лист документов. И ей больно, а я… А я – баран бесчувственный.
Джин не стала дожидаться ответа, а, просто, подошла, села ко мне на колени и обняла. В этот вечер мы больше не обмолвились и словом, а на утро проснулись всё в том же кресле. Кстати, ноги у меня порядочно затекли.
... ... ...
Месяц назад мы с Джин весьма успешно съездили к Виктору Сергеевичу. Правда, она меня потом допрашивала как вышло, что он ничего не заподозрил, учитывая, что гостили мы два дня, а с Виктором за это время мы выдули три бутылки на двоих. Пришлось рассказывать о пластической операции, а после этого ещё и копаться в своих архивах для демонстрации одной из армейских фотографий. После послушал немного сокрушенных вздохов о том, что выглядел лучше, на что фыркнул в стиле «Не нравится – не ешь». Над этой шуточкой Джинни смеялась долго и, по обыкновению, обзывала обидчивым злюкой.
Не то, что бы я был, действительно, обидчивым, но иной раз за живое она зацепить умела, абсолютно этого не желая. Объяснять, что я до сих пор плохо воспринимаю это лицо, я не стал – не к чему ей ещё и за это переживать.
А вот последнюю неделю Женя ходила сама не своя, мягко выражаясь, в бешенстве.