– Откуда ты все знаешь? – клирос, диакон, риза и слова то какие, – удивлялся я.
– Я иногда захожу в церкви, – улыбнувшись,
искоса посмотрела на меня, как я отреагирую, – когда там проходят службы, ну и,
конечно, если позволяет время.
– Разве в наше время проводят службы, в церквях?
– еще больше удивился я.
– Да! Здесь, правда, на Тарской только по
церковным праздникам, в пасху, к примеру, а на ул. Труда каждую неделю верующие
посещают церковь.
– Это где?
– За ж/д вокзалом, где конечная остановка
трамвая.
– Не знал, что ты не на шутку увлекаешься
религией, а еще, наверное, комсомолка? – уже серьезно спросил я, подумав:
«Монашки» еще не хватало в моей «коллекции».
– Комсорг курса, – усмехнулась она. – Я не
увлекаюсь религией, – она, помолчав немного, пожала плечами, – просто это так
все театрально... все эти службы!
Когда же я насмешливо
подшутил над ней: – «Вот что значит жить рядом с божьим храмом, как это
заразительно действует на человека!» - она обидчиво высвободила свою руку из
моей, удивленно посмотрела на меня и, отведя свой взгляд в сторону, сказала:
– Ты ужасно не выдержан
и лишен элементарного чувства такта.
– Это я-то, по большей
части молчаливый.
– Дай мне договорить.
На что я не без иронии
на ее упрек ответил: – Я уже благодаря твоим рассказам настолько осведомлен и
погружен в эту тему, что идя к тебе, проходя мимо церкви, рука сама тянется
перекреститься.
На мое высказывание она
ни чуточку не чувствовала обиды, а даже довольна была собой, как мне
показалось, и продолжила говорить как ни в чем не бывало…
– Да-а, если такой интерес к делам духовным,
то тут уже не до любви, – я все своими высказываниями подвигал ее на более
близкие отношения, на что она ответила уклончиво:
– Что касается любви, то ты у меня первый и
последний. …Но довольно об этом…
– Начало любви во внимании глаз, – не унимался
я, продолжая ее заводить, – в поцелуе в уста, – шутливо начал преподносить
уроки любви, - а конец… «конца»,
по-видимому, у нас с тобой не будет никогда!? Мое дерзкое бесстыдное высказывание,
по-видимому, задело ее за живое, и она тут же выказала свое самолюбие, не
разнимая наших рук, резко повернулась навстречу, и мы стали лицом к лицу.
Осторожно, как неопытная девица, она, не разжимая своих губ, коснулись моих…
– Доволен? – ничуть не смущаясь своего
поступка и неопытности, сказала она.
– Ну, это уже что-то.
Минут пять мы шли
молча. Вечер был тихий, от солнечного заката багровел горизонт, воздух хотя и
прогретый за день, но все же мягкий, весенний и на душе как-то нежно, а мне
немного почему-то все равно грустновато.
– В прошлом году, – первая прервала она
молчание, – здесь, в городе, в это же время убили священника, присланного,
кажется, из Смоленска, молодой, лет тридцати, и хоронили его из храма. Я была
тоже…
Хотел было спросить,
как она попала туда, но промолчал.
– Представь себе, – продолжила она, – храм с
его расписными сводами и стенами сумерки, внутри зажжены свечи, а напротив
алтаря стоит на колоде гроб, покрытый золотой парчой, и поверх парчи – черная
вязь. Красота и одновременно ужас, покойник все же под этой красотой лежит. У
гроба стоят диаконы со свечками в руках, а один у изголовья с кадилом.
– Какие страсти мы рассказываем, –
отозвался я, когда она на минуту
замолчала.
– А на двух клиросах по обе стороны предела иконостаса стоят два хора женщин и
поют перекликаясь, – продолжила она, – все поют в унисон, один предел стихнет –
второй запоет, стихнет этот, подхватит первый. Есть что-то в этом… какая-то
старая дивная Русь. Она только и
осталась в монастырях – в церковных песнопениях. А на праздники до чего дивно
поют. Я прошлый год ходила туда прослушиваться, – как мне показалось не без
гордости сказала она. – Поют, а народ-прихожане тихо входят и выходят.