Даже поступок того волка к своему хозяину дает нам свидетельство того, что в этом мире есть преданность и любовь. И наконец, Соломон, который никому ничего уже не был должен и обязан, у него в конце концов даже мотивации не было на этот поступок, но почему-то он его сделал. Потому что ему была дана любовь, которая спасла миллионы грешных душ.
Мораль этого, не побоюсь сказать слово, боевика в том, что в этом грешном мире, где Бог постоянно показывает чудеса, люди, не верят в них. Потому что смотрят и не видят. Но у Бога есть то, что люди видят, — это Его любовь, данная нам по благодати. Люди ощущают ее, принимают, но не понимают, что она от Бога. Соломон умер за людей, хотя ничем не был им обязан. Он отдал свою жизнь, чтобы у них был этот шанс на видение этой любви и Божьих чудес в этом грешном Капернауме, где Бога так и не приняли.
Пока я стоял на улице возле Элизабет и усваивал услышанное мной, из дома вышла Кира и, увидев мой разбитый вид, кинулась мне на плечи. Элизабет смотрела на то, как она обнимает меня, и тихо сквозь слезы приказала Колину:
— Увези их, откуда там ты его взял. Увези его, умоляю.
Я видел, как мучается Элизабет, и эмоции от услышанного подвига Соломона наконец-то сделали свое дело. Я нежно высвободился из объятий Киры. И смотря в глаза Элизабет, писал неразборчивым почерком свое послание. Я показал листок Элизабет и Кире, на нем было написано мое признание. Я не мог смотреть, что мои дела сделали с Элизабет, и понимал, что я должен быть справедливо наказан. Элизабет прочитала, кивнула мне и пошла в дом, рыдая от боли. Кира читала мои слова, и я видел в ее лице накатывающуюся печаль, которая разбивала меня об скалы. Я не мог смотреть на то, что она чувствует сейчас, но я должен был сделать это. Она упала на колени, зажала лицо руками, и мои ноги подкосились, и я упал вслед за ней. Я собирал ладонями ее слезы, падающие с нежных рук. Когда я через мгновение осмелился взять ее за плечи, она не оттолкнула меня, как я ожидал этого. Вместо этого она посмотрела на меня из-за мокрых от слез рук и повергла меня в шок. Вместо тех наполненных светом карих глаз я увидел тот самый серо-голубой цвет моего одиночества, и в голову мне с горечью пришла мысль: «потеряла больше, чем приобрела». Я всё понял, я уничтожил этим признанием душу своей любимой, убил в ней жизнь. Растоптал ее доверие и поверг ее чистую жизнь в мрак лжи. Она нашла спасение в этом времени и, не успев им насладиться, погибла. Пока я смотрел на нее глазами, которые понимали, что ее больше не будет в моей жизни, она стала, тихо проглатывая слезы, говорить.
— Помнишь, Артур, мы говорили о том, у кого какая цена, ты тогда сказал, что тебя не купишь.