А воротишься назад -
Ни тропинки, ни следа,
Тут беги уж, серый волк -
Черт не съел - не выдаст бог.
Как проснешься на рассвете -
Глядь, на полке у буфета
Кошка черная сидит,
Лапкой ушки шевелит.
Глаз протер - ее и нет.
Только в дверь стучит сосед:
Деда Вицыком прозвали,
Вид такой, что жив едва ли,
С головы до ног седой.
Спросит: "внук, ты как - живой?"
И хромнув на праву лупу,
Подобрав под дверью лапоть -
Глянь-ка, кто-то обронил! -
Пропадет, как и не был.
Станет утро заниматься,
Станет птичка заливаться,
Станешь у окна босой.
Куда ночь - туда и сон.
... ... ...
если долго смотреть, как течет река,
если нет у тебя врага,
можно выучить камни на берегах,
где она тонка,
можно каждую знать волну, каждый спеть закат,
можно ветер ловить в руках...
здесь когда-то большая была река
я не помню, в каких веках.
... ... ...
А идти через мшистый лес, по гнилой листве, слушать шорохи, птиц разгонять из гнезд, через семь чащоб, через семь болот, через темный холодный лог. На поляне есть дом, в земь по окна врос, от ручья тянет ветер возню стрекоз, две ступени крыльца, стерты доски дотла, на крыльце распоясаться догола, очертить мелом круг посреди крыльца, стукнуть в двери, да ждать колдуна-кузнеца.
Выйдет, страшен и сед, борода в колтунах, глянет исподо лба, хлынет жути волна, а просить-де его, чтобы камень отдал, бел, и черен, и ярок, и блед и ал, осерчает старик, сапогом о дверь, дверь простонет, захочет слететь с петель, волхв откроет карман, вынет вытертый серп, а отрежешь три волоса на косе, сталь блеснет серебром, перстень звякнет у ног, ты вернешь старику потемневший клинок, по болотам и чащам, сквозь тихий лог, приминая босыми ногами мох.
У окраины леса упасть в траву, растворить себя древнему колдовству.
На отшибе села стоит старый дом, на закат обращен гробовым окном, шепчут бабы, да крестятся мужики, я иду под бугор у немой реки, на руке поблескивает кольцо, дети плачут, увидя мое лицо. Я спускаюсь к реке, меж столетних стволов. Здесь растет самый сочный болиголов.
... ... ...
Он приходит, садится за стол, достает блокнот,
Заполняет графу "время, месяц, число и год".
Поднимает глаза на меня: - Ну давай, вещай...
Я пытаюсь отмазаться: - Слушай, ну не сейчас!
У меня две недели до отпуска, банк, кредит,
Ну, хотя бы до осени погоди.
Он закуривает, кивает: - У всех дела.
Но и я не на вольных хлебах, понимаешь? План...
Так что, братец, давай. Оформляемся и let's go.
Тут же мелочь - формальности, протокол.
Год рождения? Родители? Кто крестил?
Некрещен? Плохо. Могут не пропустить.
Преступления? Подвиги? Клятвы? Друзья? Враги?
Умирал кто-нибудь от твоей руки?
Сколько браков? Детей? Предавал? Любил?
А, так это к тебе я тогда ее отпустил?
Ну, тогда успокойся - пропустят, ты ж, парень, почти святой,
Ты у нас со времен Орфея второй такой.
Ладно. В общем и целом, похоже, все.
Может быть слегка больно, но ты потерпи, усек?
Мы выходим за дверь, он идет не держась перил
И у лифта кивает мне: - Стой, я косу забыл.
... ... ...
Если и стоит о чем-то вообще писать,
то лишь о том, что хранит в себе привкус Бога:
сын, опекаемый матерью без отца,
редко бывает за линией монолога,
может быть оттого полстраны чужды трезвости и любви,
а остальные процентов тридцать больны безверьем...
Боже, пожалуйста, главное - save the Qween,
да не пускай к нам беду в деревню,
все остальное срастется само собой,
сильные духом и в камне находят воду,
да и к тому же на каждого есть свой Ной,
а, значит, сколько не ной - сохрани породу,
сколько б в тебе не рождалось красивых слов,
главный девиз спасительного Ковчега
"Господи! Имя тебе - Любовь"
и лишь, как следствие - альфа или омега.
а потому - даже крошечная искра -
это проверка на преданность и на гибкость.
что бы ни выходило из клавиш и из пера,
пробуй всегда на особенный этот привкус.