Глубоко
в её душе рождался бунт непонятно против чего, а, главное, кого, но это у неё
быстро проходило – эти мысли, и ей становилось стыдно своей слабости.
«Слава
Богу, хожу ещё на своих ногах, идти лучше, чем лежать, – думала она, повернув к
дому, – надо идти обратно».
Немного
кружилась голова, и она, дойдя до дома, присела на скамью.
Когда
у дома она встречалась и разговаривала с соседками о том, как там на фронте
дела, она всегда отворачивала от собеседницы взгляд и смотрела куда-то в
сторону, думая про себя:
«Немцы!
Господи, а как же Давид, он никогда не посмел бы сделать никому плохого».
Он
напоминал ей о тех добрых временах, когда они были молоды, а им, соседям,
ненависть к врагам – немцам – придавала бодрости.
«Боже
мой, всё перевернулось», – думала она с бессильной горечью. Смотрела на свои
руки и вспоминала, как он целовал их, и эти воспоминания в сегодняшней её
реалии теряли силу, и она видела только собственные руки – больше ничего,
чувствовала даже себя немного виноватой, что оказалась когда-то там.
«Чёрт возьми, что это я совсем раскисла», –
хлопнула себя по коленкам и пошла в дом.
С
каждым шагом ноша становилась всё тяжелее. На улице запорхали снежинки. Прийдя
домой, плотно закутавшись в свой плед, села она у окна, а в голове так и носятся
математические числа, так же как за этим окном падают снежинки. И как эти
снежинки проносятся в её воспоминаниях картины прошлого.
Тяжёлые
годы XX
века – Первая мировая война, гражданская война, затем внутренние распри терзали
страну, а тут ещё эта Вторая мировая война. В такие периоды кризиса, когда по
сравнению с человеческой жизнью всё остальные блага превращались в ничто,
казалось бы не до наук – не до математики!? Но даже и в такие тяжёлые периоды
истории страны находились сыны у народов, чтобы служить развитию науки и
техники. И высшая математика находила особое воплощение в этом развитии.
Боготворя и восторженно относясь к науке математике, Любовь Николаевна верила в
её пользу для технического прогресса. В ней настолько было это сильно, что
оказались вынесены на второй план все проблемы бытия – проблемы нищеты, злобы и
ужаса в народе.
Она
взяла шкатулку, где лежали её фотокарточки, вынула золотое пенсне и, приложив его к переносице, стала их
просматривать. Между ними была и карточка Гильберта, и она стиснула губы,
чувствуя приступ слёз. Это были слёзы по молодости, по тому счастливому лету,
что однажды выпало ей, где-то там, в далёкой Германии.
Жизнь
прошла – осталась одно разочарование. Прошла злоба на глупость молодую –
осталось одно презрение. Она теперь была уже слаба, склонна к слезам и грусти.
Сидя в своей комнате у окна, думала только о прошлом и никогда о своём будущем.
Но порой в полной тишине садилась за стол, и слышен был в этой тишине только
один неторопливый скрип пера. Что она писала? Знала только одно: отдав все свои
силы и жизнь науке, под старость обречена на нищету, можно сказать, выставлена
на позор.
Чем
она была богата, так это воспоминаниями. Все восторгались ею, как человеком
редкого ума и учёности. В те роковые двадцатые и трагические тридцатые годы она
никого никогда не боялась: ни НКВД, ни прочих функционеров от Советской власти,
хотя ей старались приписать якобы «связь» с Германией…
Встала
и приоткрыла форточку. Повеяло негою, и её возникшее желание вздохнуть полной
грудью и желание жить слилось воедино.