–
Что с тобой, дорогая!
–
Ничего, мой дружочек. Слабость только какая-то в теле. Я сейчас с ужином
соберусь.
–
Господи, да лежи ты уже! Как ты меня напугала! Я сейчас всё сама сделаю. Тебе
что приготовить?
–
Ничего! Принеси попить.
Пока
Любовь Николаевна возилась у стола, Александра Петровна и впрямь поднялась,
собрав всю волю в «кулак», и вышла к столу, чем удивила сестру, и при этом
пыталась ещё шутить:
–
Бог скоро приберёт меня, приедет к тебе твой «старый козёл» и заживете пуще
прежнего…
Они
долго сидели за столом. В предчувствии неизвестного Александре Петровне надо
было, наверное, высказаться:
–
А помнишь, как мы ездили на извозчике выбирать тебе платьице для гимназии, –
Любовь Николаевна, глядя на сестру, как-то жалостливо улыбнулась, вспомнив,
наверное, Сашу молодую и сопоставив с этой…
–
Я всё помню, Саша!
–
Ты всё капризничала: и это, и то не так, и всё повторяла, что пойдёшь в том
платье, которое давеча я принесла тебе ко дню рождения. Помнишь, такое
беленькое с плечиками, какие носили уже молодые девушки. Господи! Что делает с
нами время…
Через
три дня Александра Петровна скончалась. С похоронами Любови Николаевне помогли
её студенты, особенно парни, взяв на себя все хлопоты по погребению.
Шло
время, выстоять очередной удар судьбы ей помогала работа: в окружении молодёжи
не давала себе унывать и раскисать, хотя после ухода сестры, приходя домой,
украдкой ей ещё долго приходилось еле сдерживать себя от набегающих слёз…
___________
Любовь
Николаевна была на кафедре, подбирала какой-то материал, когда стали вдруг из
аудитории, где вёл занятия её молодой коллега, доноситься какие-то ликующие
выкрики и шум-гам с рукоплесканием. Затем он зашёл на кафедру.
–
Юрий Иванович! Что там за шум, что случилось, коллега, уж не революция ли
опять? – не без сарказма спросила она.
–
Хуже, Любовь Николаевна! – он оглянулся назад. – Там чернь упражняется в
стихотворстве, пожаловали товарищ Есенин, любимец «передовой» сегодняшней
молодёжи, – тоже не без иронии ответил он, – Встреча, так сказать с
кумиром-земляком, он ведь нашенский, Рязанский, из Константиново, есть такая
деревушка.
–
Ну так, что же! Сему мероприятию, как и каждому своему делу, должно быть время
и место, – заметила ему она.
Он
развёл руками, что, мол, я могу поделать.
–
Хорошенькое дело, – возразила она, уповая на его несостоятельность и нерешительность
что-либо сделать. – Ну-ка, пойдёмте!
Они
вышли и направились в аудиторию. У входа в аудиторию толпились студенты.
–
Что здесь происходит? – обратилась она к собравшимся, которые расступались,
давая им пройти.
–
Есенин, Любовь Николаевна! Читает свои стихи, – ответили ей из толпы.
Они
вошли. Перед ними открылась такая картина: двое молодых мужчин, прилично
«нагруженных» спиртным, один из них сидел на краю стола, поддерживая второго, то бишь Есенина, который, взобравшись на
этот же стол с бутылкой в руке, второй размахивал и что-то урывками выкрикивал.
Увидев
вошедших преподавателей, студенты притихли.
–
Что здесь происходит, кто-нибудь объяснит? – обратилась она к аудитории. – Кто эти молодые люди, и почему вы,
простите, – обратилась к непрошеным
гостям, – в таком недозволенном состоянии, да ещё непристойно себя ведёте?
Есенин
с презрением и отвращением посмотрел на неё, – мол, что такое и кто такая?
–
Что вы здесь делаете, молодые люди?! – поправляя пенсне, повторила она. –
Потрудитесь немедленно покинуть аудиторию, вы срываете учебный процесс, –
обратилась она к нему на его хамскую выходку и недоброжелательный взгляд.
–
Что! – скорчив гримасу, резанул Есенин и отхлебнул из горла бутылки вино. Затем
хотел, по-видимому, вставить резкое словечко, но его товарищ одернул:
–
Я тебя прошу, пойдём отсюда.