Вопрос
– «ради чего», который часто, глядя на них, задавала себе, она начинала
понимать, что жить для них означает не столько кем-то быть, сколько что-то
делать. Не приобретением благ и удобств для себя в этой жизни они были
озабочены, а обретением себя и какой-нибудь достойной цели. В последних письмах
переписки Извольский предлагал ей переехать в Ярославль, где для неё тоже найдётся
работа в пединституте, – он там преподавал математику. К тому же уверял её, что
будет возможность продолжить заниматься научной работой. Хотя к тому времени их
отношения были уже, мягко выражаясь, далеки от амурных, но, всё же, подумав, она
решила: «Раз Саратов не пришёлся по душе, да и в Рязани не осталось родных, то не
всё ли равно, где заканчивать свою… карьеру?».
С подачи Извольского, ректора Ярославского
пединститута, она была приглашена принять кафедру и вскорости переехала в
Ярославль. Здесь, заведуя кафедрой, она публикует свои труды.
9
Николай
Александрович постоянно проживал в г. Епифань, а Москву и Ярославль посещал
только для прочтения лекций как профессор тамошних учебных заведений. Всякий
раз, когда он приезжал в Ярославль, по её глазам видел, что она ждала его. И
приветствуя друг друга при встрече на кафедре, она сама признавалась ему, что
ещё с вечера у неё было предчувствие: «Он непременно должен появиться». И они
каждый его приезд боялись того, что могло открыть тайну их отношений для
окружающих.
Они
всё ещё любили друг друга, но иногда она задавала сама себе вопрос: к чему
могут привести их отношения, и не хватало у неё сил, чтобы порвать с этим
навсегда, ибо может оборвать счастливое течение жизни его семьи. Он, видно,
рассуждал подобным образом, поэтому и не решался на более решительный шаг в их
отношениях.
Между
тем, чередою прошло почти пять лет, как она обосновалась в Ярославле. В
последнее время у неё бывало часто плохое настроение, являлось к ней сознание
неудовлетворённости своей личной жизнью. Считала уже свою семейную жизнь
испорченной и, раздумывая, отчасти винила в этом и его: «Он ведь мужчина – он
должен был сделать первый шаг в наших отношениях». Ей уже не так, как когда-то,
хотелось видеть его, она испытывала даже некое расстройство нервов.
По
вечерам, в одиночестве, Любовь Николаевна всегда имела обыкновение сидеть с
книгой в руках, на уголке кровати, прикрывшись пледом. Её лицо при вечернем
слабом освещении электрической лампочкой выражало какое-то неудовлетворённое состояние
души. Казалось, что её душа обременена невысказанной печалью, может, даже
горем…
Это
дома она всегда такая, в печальном образе, а в университете на людях, особенно
среди молодёжи-студентов, всегда живая, приветливая, общительная, одним словом,
незаметно для окружающих прекрасно справлялась со своей меланхолией-хандрой.
В
один из вечеров во время чтения книги перед ней, словно пламя, вспыхнули
воспоминания. Она сняла очки и устало прикрыла руками глаза. Эти воспоминания
нашли на неё внезапно, и она почувствовала какой-то рок в собственной судьбе.
«Мы
любили друг друга, а что с того?» – это она про Николая Александровича.
Она
оглядела комнату с выцветшими обоями, на которых висели кое-какие семейные
фотографии в рамочках. В комнате мебель вся не слишком старая, но уже далеко не
новая. Всюду было чисто, уютно, все вещи на своих местах, но всё равно у неё
было ощущение пустоты в этом замкнутом пространстве. То, что было между ними за
эти годы, ничто, по сравнению с ещё не высказанным и не решённым в горьком своём
одиночестве. Но она уже чувствовала, что настала одна из тех минут, когда эта
мучившая её ноша грозит рухнуть на землю, и тогда, может быть, настанет
какое-то облегчение души.