В
следующем 1903 году были восстановлены в Москве женские высшие курсы и искали
туда преподавателей. В московских математических кругах вспомнили о Любови
Запольской, обладательнице ученой степени Геттенгенского университета,
европейского центра математической мысли. И руководитель курсов Владимир Иванович
Герье сам лично пригласил её в Москву, послав приглашение преподавать на курсах
высшую математику.
–
Поезжай! – добродушно сказала Александра, когда та оповестила родных о её
приглашении. – Всё же Москва – не Германия, здесь рядом, под боком, стало быть,
и видеться теперь будем чаще, по возможности, разумеется.
–
И правда, Любаша! Саша права, – напутствовала Софья Васильевна и лукаво
взглянула на дочь, – я же вижу, как у тебя загорелись сразу глаза с этой
поездкой. То всё угрюмая ходила, а тут на тебе, как будто подменили.
–
Вы опять заставляете меня бросать вас одних, – сдержанно, с озабоченностью
ответила Люба. – Это, простите, возможно, лишь при плохом воспитании.
–
Хорошее воспитание, дорогая, не в том, что ты не хочешь нас опять оставить
одних, а в том, что тебе это предложил кто-то другой, – возразила Александра. –
Мы же видим, как тебе здесь неинтересно, – она посмотрела на сестру, – я о
работе говорю. У тебя, извини, на лице написано недовольство собой, какое-то
неверие в полезность своего дела, или, по крайней мере, нет какой-то
удовлетворённости в своём труде, нет возможности раскрыть свои знания в полной
мере, вот что я имею в виду. Извини, конечно, ты вольна поступать, как знаешь,
а то ещё подумаешь, что мы тебя гоним, – она усмехнулась.
–
Саша! Она и так уже всё решила. Давай лучше собирать её в дорогу, – смирилась
опять с отъездом дочери Софья Васильевна.
Проводы
прошли без особых хлопот. Уложив вещи в два небольших чемодана, одним ранним
утром поезд, в который она села, уже мчал её до Москвы. Работать в Москве да
ещё на совершенно другом уровне было для неё глотком свежего воздуха, дающего
прилив новых сил.
«Появится, наконец, возможность помимо
преподавания заняться опять научной работой», – думала она.
Что
касается работы на женских курсах, то она всю эту «жизнь» знала уже, так
сказать, изнутри, поскольку сама была когда-то воспитанницей подобного
заведения. И это ей облегчило задачу освоиться. Она быстро для слушательниц
стала «своей», завоевав у них признательность и уважение…
__________
Тёплый
весенний майский день. Утренний ветерок через открытые окна класса без шороха
бегал по шторам. Когда Любовь Николаевна подходила к классу, все слушательницы
сидели уже по местам, и было тихо! Эта красивая, молодая, неизменно строгая
женщина в золочёном пенсне на переносице, всегда, когда входила в класс, на их
приветствие вставаньем произносила:
–
Здравствуйте, мамзели! Прошу садиться, – поправив пенсне, подошла к открытому
окну, постояла, о чём-то подумав, обратилась к присутствующим. – Ну-с, милые дамы,
скоро вашим мученьям придёт конец, и вы забудете свою старую деву, – это она
про себя, – которая терзала вас, требуя уважительного отношения к своему
предмету.
По
классу прошёл лёгкий шумок с улыбками на лицах.
–
Нет, что вы, Любовь Николаевна! – послышались девичьи возгласы с мест. – Мы вас
будем помнить, – не смолкали голоса.
–
Да-а! – протяжно вздохнула она. – Расставаться всегда грустновато с теми, кого
лелеял все эти годы, пытаясь увидеть в них плоды своего труда, – она улыбнулась
и продолжила.