Он сухо спросил:
–
Ты плакала?
–
Я для тебя всем пожертвовала, – неожиданно для него сорвалось с её дрожащих
губ, – и прежде всего честью. – Бросила близких мне родных, – она искоса
посмотрела на него, – а ты такой умный!
Затем,
прийдя немного в себя и как бы стыдясь своего упрёка в его адрес, отвернувшись,
ласково сказала: «Извини! Эти наши встречи…».
Он
приподнялся и обнял её. Затем она, отстраняясь, не отрывала от него глаз.
Трудно описать восторг, может, даже страдание, каким светилось её лицо. Её
глаза улыбались и блестели, накапливая слёзы, и губы дрожали. Они глядели друг
на друга с выражением горечи, досады на правду, играющую трагическую роль в
личном счастье этих двух людей.
–
Мы дворянское отродье, – прервал он тягостную тишину, больно действующую на два
влюблённых сердца, – не умеем просто любить. Живут же простые какие-то там
Иваны с Марьями, живут, так сказать, «по воле божьей», что-то не понравилось,
разбежались и их при этом мало тревожат проблемы нравственности, чести и, наконец,
элементарной порядочности, – он встал и стал нервно ходить по комнате. – А тут
какие-то обязанности перед кем-то, – это он про свою семью, – и зачем надо
губить себя, – он вздохнул, – зачем только свела нас судьба. Я, конечно,
виноват во всём: и тебя мучаю, и себе не нахожу места. Ты для меня больше, чем
жена. Приезжать к тебе, обнимать тебя, для меня…
А
потом роли переменились. Уже она успокаивала его. Она, обняв его, жалея, уже с
сияющими счастьем глазами поцеловала его, и тихо сказала: «Пойдем пить чай…».
Когда
он уходил, она, провожая его с гордым чувством победительницы в этом душевном
поединке двух сердец, с порога, мило улыбаясь, бросила ему вслед:
–
И не вздумай завтра при всех коллегах пялить на меня глаза…
Время
шло неделями, месяцами, прошли чередой… четыре года. Их отношения были дружескими, по возможности
«встречались» вне работы. Он часто стал выезжать на свою родину в г. Епифань
Тульской губернии. Затем началась летом война, и она обеспокоилась за него. И
когда он появился перед началом учебного года, она с тревогой спросила:
–
Тебя не призовут к фронту, ведь это, извини, обязанность всех мужчин?
–
Не думаю! Там, где убивают без разбора, не место такому интеллигенту, как я! Да
и потом, откровенно признаться, я недостаточно крепок для грубой армейской
жизни, и к тому же возраст. Извини за нескромность, но от меня пользы будет
больше здесь, чем там. Хотя ты права, сейчас место каждого порядочного
здорового мужчины в окопах, – он помолчал с минуту, затем добавил насчёт себя,
– но даже здесь, в эти военные времена, надо прожить разумно и с пользой для
отечества.
Она
мило ему улыбнулась, довольная его рассуждениями «о служении отечеству» и была
горда тем, что человек, которого она покоит в своём сердце, высказывается на
происходящие события так же, как и думает она сама.
______________
Их
семью постигло очередное несчастье: умерла Софья Васильевна. Любовь Николаевна
выезжает в Рязань, и в течение недели после похорон сёстры находились вместе.
Александра Петровна тоже уже была не совсем здорова, одиночество от
несложившейся личной жизни, постоянная забота о близких – всё это, конечно,
сказалось на её самочувствии. Любовь Николаевна в разговорах с ней «украдкой»
наблюдала за этой уже пожилой женщиной и в душе таила жалость к этому
единственному родному человеку. Она с детских лет опекала её и теперь сама
нуждалась в чьей-то заботе.
«В
чьей, как не в моей», – думала, глядя на
неё, Любовь Николаевна.