В
её мыслях и даже в выражении красивого лица была скука в обществе этих излишне
разговорчивых девиц…
–
Эти избалованные молодые дамы никогда отродясь ничего не делали полезного для
общества, и самое удивительное то, что они даже не обеспокоены своим бездельем,
– говорила она сестре, уповая на то, что ни одна из её подруг-выпускниц не
работает.
–
А если нечего делать? – отвечала ей та.
–
Нечего делать? – Люба пожала плечами. – Надо организовать свою жизнь так, чтобы
труд был необходим в жизни. Без труда не может быть счастливой жизни, – и,
немного помолчав, подумав, продолжила:
–
А, главное, они не испытывают стыд, пренебрегая трудом, который им, видите ли,
не нравится. Видите ли, им труд противен, и потом, как они наивны в своих мечтах
думать лишь только о хорошей партии – о замужестве…
________________
–
Люба, отчего ты не спишь по ночам? – спрашивала дочь за утренним столом
обеспокоенная Софья Васильевна, сама не спавшая от мучившей её мигрени.
– Да так, не спится.
Лежу, всё думаю.
– О чем же ты думаешь,
милочка! – дочь пожала плечами.
– О жизни, мама!
–
О жизни?! – в словах матери чуть уловим был некий упрёк. – О жизни, душа моя,
думают твои сверстницы, чтобы где-то пристроиться в этой жизни, сыскать,
наконец, хорошую себе партию. А ты со своими думами озабочена, – она на секунду
прервалась, – только своей… математикой. Тебе бы замуж, дорогая, и мне бы тогда
было спокойнее, – немного помолчав, сказала мать.
–
Замуж?! Воображаю себя эдакой гусыней с целым выводком, – она захохотала,
закрыв лицо руками, затем, придав ему серьёзное выражение, продолжила. – Любовь
и замужество – не главное в моей жизни. Чтобы рожать детей, кому ума
недоставало? – вздохнув, после недолгого молчания ответила она на упрёк мамы. –
Я увлекаюсь не мужчинами, а математикой. Мыслю «математически», и это уже со
мной до конца дней моих, ибо я чувствую в себе, что не насытюсь ею никогда. И
мне хочется заниматься ею, выпуская из головы все эти… дифференциалы и интегралы. Когда я начинаю
думать, этим всем функциям в моей голове становится тесно, чувствую, как в
мозгу моём бьется пульс, а вы говорите замуж, мама! Я конечно, вовсе не думаю,
– продолжала она, – да и не стремлюсь, пожалуй, чтобы из меня вышло что-то
эдакое… особое и чтобы создала что-то эдакое … великое, мне просто хочется жить
и заниматься исследованиями в области математики, по крайней мере, сейчас,
дорогие мои!
–
Боже мой, что ждёт тебя, дитя моё, – мать жалостливо посмотрела на дочь,
прервав её, а может, наоборот, почувствовала себя виноватой за то, что не может
помочь дочери в осуществлении её мечты продолжить учёбу. – Что ж, раз ты так решила, от души тебя
поздравляем, – не без иронии произнесла мать.
Её
решение по возможности продолжить учёбу, да ещё за границей, где было чему и,
главное, у кого поучиться, было непреклонно, и ей надо было, чтобы близкие
поняли это, выслушав её, и сказали ей, что она поступает верно.
–
Я царь, я раб, я червь, я Бог! – усмехнувшись, прервала молчание Люба,
высказавшись воззванием Державина.
–
Державин в твоём положении как нельзя кстати, – опрометчиво высказалась
Александра. Она слушала Любу и странным образом, может, даже чутьём угадывала
её мысли и намерения. Она была худа и не очень красива, в отличие от Любы. У
неё лишь были красивые тёмные глаза и умное всегда доброе выражение лица. Лет
пять-шесть тому назад за ней ухаживал один служащий городской управы, но был,
как ей казалось, легкомыслен, ветрен, и она, чувствуя ответственность, даже
некий долг перед близкими, родными, некогда приютившими её, отказала ему на его
предложение, боясь, что, он спустит все её и без того небогатое приданое,
доставшееся от покойной матушки. А теперь ей уже далеко за тридцать и все
желания и помыслы были обращены на заботу о родных, не помышляя более о
замужестве.
Люба
же была хороша собой, она не любила наряжаться, хотя одевалась недурно, а
главное, опрятно.