Он
рассказывал, что прослужил в здешнем университете профессором математики
большую часть своей жизни, как часто он со своими студентами и аспирантами
устраивал дискуссии, проводя время в этом парке, и какое это было счастливое
для них всех время. Он также рассказал, доверившись собеседнице, о самом
сокровенном: о девушке из России, о своей студентке и аспирантке, с которой
бродил по этому парку. Говорил он об этом так увлечённо и трогательно, что не
заметил, как она приблизилась к нему вплотную, взяв его под руку. Говорил, что
потом она уехала к себе в Россию, и как он сожалел о том, что не нашёл нужных
слов для неё, чтобы им быть вместе. И ещё о том, что, будучи человеком женатым
на то время, корил себя за то, что не хватило смелости оставить жену Кети с
подростком-сыном ради той большой их любви. А ещё, помолчав, говорил о том, что
постоянно не хватало денег, и только в последние два десятка лет службы, уже когда
он стал человеком известным в научных кругах и немолодым, у него, наконец,
стали водиться средства, которых уже хватало на семью, на экономку и на лечение
всяких нажитых за годы болячек. Потом он затих, а она не знала, что ему сказать
в ответ, упоённая и растроганная его откровенными рассказами.
–
В сущности, я по-настоящему был счастлив только тогда, когда мы были с ней
вместе, – продолжил он после небольшой паузы, – да и правду сказать, счастливые
часы знавал только здесь, в этом парке, но они были коротки, и было это так
давно. Время бежит так быстро.
–
Да, жизнь состоит из коротких счастливых часов и долгих лет ожиданий, –
отозвалась Любовь Николаевна на его откровения. – Я ведь тоже была и училась
тогда в этих местах, а теперь эти годы
просто вычеркнуты из моей жизни. Мне теперь самой не верится, что я жила здесь,
как давно это было… Вы правы.
Его
одолевала старческая дремота, он стал клевать носом, закрыв глаза, склонил
незаметно голову на её плечо. Она посмотрела на часы – семь часов.
–
Давид! – наконец назвала его по имени, чтобы освежить ему память. – Уже поздно,
мы засиделись.
–
Да, давит сон, – не расслышал её. – Пора домой, – он только теперь почувствовал,
как они сидят близко рядом. Она с улыбкой глянула на него, покачав головой.
–
Давид, Давид Оттович! – громко повторила она. Он очнулся от дремоты, не взяв ещё
в толк, откуда она знает… Пристально стал всматриваться в её глаза, а по её
лицу морщинками расходилась трогательная улыбка, и свежестью блестели голубые
глаза.
–
Люба-ша Запольская, ты?
–
Я гер-профессор. Давид, я знаю, что вы хотите сказать, но… лучше давайте
помолчим.
Он,
молча сняв шляпу, склонил голову, чтобы поцеловать ей руки, а она поцеловала
его в щеку и обняла рукой за шею. Затем он быстро по-молодецки выпрямился.
–
Боже мой! – сказал, глядя на неё в упор. – Кто бы мог подумать. Сколько лет
прошло, – усталость и дремота его исчезли, он неожиданно встал, постояв в
молчании, опять присел и стал говорить:
–
Как ты? Ничего не знаю о тебе с тех пор, расскажи.
–
А что рассказывать, Давид Оттович, – она нервно усмехнулась, – про мои счастливые
дни вы только что сами всё рассказали, а
в остальном – в остальном история
обыкновенная. Как вы оставили меня, отдав «замуж» за математику, так вот с тех
пор в душе с ней и живу, – она опять нервно усмехнулась, – вернее, уже прожила?
А здесь я на симпозиуме по приглашению математиков нашего родного с вами
университета как профессор математики, – не без гордости сказала она.