– За ваше здоровье, – сказала она и
выпила, поморщилась, оглядев стол.
Закусить было нечем.
– Пьёшь?
Вадим Васильевич виновато развёл
руками и сел.
– Ты думаешь, мне легко? – Лана
впервые перешла на «ты». – Вы, взрослые люди, прожившие большую половину жизни,
наворотили дел. Разделили нас с сестрой, разошлись сами. Двадцать лет не
общались. И почему? Да, близких терять больно. Но остались живые. Рядом с вами.
Почему вы жили ради мёртвых, забыв о живых? Зачем вы лелеяли ненависть, вместо
того, чтобы любить тех, кто был рядом? Ответь мне! Как мне с этим жить? Я
считала вас близкими искренними людьми, а вы мне врали!
– Это ты у своего профессора спроси.
Он начал, – оправдывался сосед.
– Он ответит. За себя. А ты? Ты
почему ты во всём этом участвовал? Почему ты не взял опеку надо мной? Ты – мой
родной дед! Ты оказался от меня?
– Я не отказывался. Я всегда был
рядом. Ляля так решила…
– А ты? Что ты решил? Опять в запой
уйти? И лишить меня только что обретённого родного деда? А я? Мне что делать?!
Как мне жить? Кому верить?
Вадим Васильевич посмотрел на Лану.
Ему показалось, что перед ним стоит Ляля, обвиняя его, как много лет назад.
Потом он увидел в ней сына, у которого было либо «да», либо «нет». Вадим
Васильевич подумал:
«Юношеский максимализм. А я старый
дурак, страус, прячущий голову в песок».
Девушка раскраснелась, чёрные глаза
метали молнии. Так смотрел на него сын, когда Вадим Васильевич сказал, чтобы
Ольги тут не было, что она чужая жена. Сын тогда сверкнул глазами, как Лана и
твёрдо сказал:
– Это моя женщина.
Что-то раскололось внутри у мужчины,
осколки боли, ненависти и злобы потекли из глаз. Он неумело вытирал глаза,
внезапно затуманившиеся. Глаза Ланы были сухими, испепеляли Вадима, выжигали
всё то, что он так долго хранил в душе, то, от чего давным-давно надо было
избавиться. Она молча встала и вышла из квартиры, тихо прикрыв дверь. Вадим
Васильевич выплеснул остатки коньяка из бокала в раковину. Попал на кафель и
капли алкоголя коричневыми, словно кровавыми, каплями медленно стекали вниз.