Загнав
модуль-подводник в эллинг, вылез наружу и вновь наткнулся на Костика, он, явно,
поджидал меня.
—
Пошли, — говорит.
И все.
Воспоминание закончилось. Дальше — белый свет сквозь веки на койке медблока.
Уж не
знаю, да, признаться, и знать не хочу, какую хрень он сотворил с моим
несчастным мозгом, что пришлось проваляться в капсуле регенерации целую неделю.
Что он там развалил, пытаясь вытравить воспоминания. Но не срослось — я
все-таки вспомнил.
... ... ...
Вспомнив,
я вновь пошел к городскому колумбарию. Отключил голограмму бесконечно бредущей
по краю прибоя Сонки. Отпирая замок погребальной камеры, я знал, что найду там
пустоту. И увидев урну, серебристую посудину, напоминающую элитную банку для
крупы, я охнул. Минуты две стоял и смотрел на нее, раздумывая: закрыть дверцу
камеры или открыть урну? Потянул посудину на себя — внутри что-то забренчало.
Отвернул крышку — беленькая фарфоровая мышка на дне. Больше ничего. Шуточки у
тебя, Костик!
Я
постарался больше с Шеиным не встречаться. Запросил перевода куда-нибудь
подальше и уже на следующий день вылетел на Алтай на такую же базу. Теперь у
меня была своя тема: пресловутые пузыри, что обещали присвоить себе мое имя. Бывший
приятель вернулся в Питер, в Центр под крыло месье Смекалкина-Монтариоля.
Время
шло. Я руководил экспериментами программы «Скороход», писал статью о своих
пузырях или, если точнее, о топологическом феномене провисания пространственной
червоточины
для «Reviews of Modern Physics»[5].
Время
шло, но ничего не лечило: Сонка по-прежнему брела по краю прибоя, по краю моего
разума, бередила душу своей улыбкой, своей недоступностью. Возможно, если бы
она умерла... Просто умерла, как приходится всем на этой планете, утонула бы
тогда в этой чертовой бухте, мне было бы легче. Она бы стала всего лишь
воспоминанием. Но мысль о том, что где-то, кто-то... Что ее разобрали, как
старый радиоприемник, что превратили ее в прибор... От слова «ретранслятор»
меня коробило.
Чике-Таман, перевал, около которого была наша
база, укрылся осенним пледом. Золотели пихты, побуревшие склоны кровавили
яркими ягодами барбариса. Внизу ниткой бирюзы голубела Катунь, как бусы на
тонкой Сонкиной шее. Иногда я спускался на берег.