Дыхание, обжигая растрескавшиеся нёбо уходило прочь из неподвижно лежащего на асфальте тела, глаза уже заволокла поволока, ниточкой зрачка где-то внутри обрывалось страдание.
Тише, тише, уже наползает туман, укрывая надежными, мягкими ладонями кошачье тело... Вот он перекатился дальше, оставляя на асфальте только темную лужицу крови, словно смыл.
В переулке зазвучали чьи-то шаги, косматая, старая ведьма, пригибается, точно ее сейчас должны ударить. Сотни шнуров-веревочек с целым множеством узелков на шершавых шерстяных стержнях, просоленных потом.
Лоб ее низок, только среди морщин внимательные, по-вороньи темные глаза.
Старуха идет вслед за туманом, медленно, по-паучьи горбя спину, перебирая тонкими ногами. Шаг ее быстр, легкое сухое тело как скомканный лист бумаги и кажется вот — вот отшвырнёт в серую влажную стену порывом ветра.
Многосуставчатые, нечеловеческие пальцы перебирают нити, ища нужную, крепкие желтые ногти сдавливают конец одной да резким движением отрывают еще пушистый, совсем юный узелок.
Мелодичный, призрачный, несуществующий звон расходился бы во все стороны, он бы был желанен, ожидаем... Торжественность и будничность момента, беспощадное, пошлое в чем-то явление.
Только шарканье старых ног, да узлы, так же громко, как падение песчинок в часах царапают землю. "Когда я в пути я ни за что не отвечаю. "
Заклятием, давними чарами с уст.
Старуха еще мгновение стоит. Ее длинная, худая тень ладно вливается в широкие трещины асфальта, или же сочится из них. Она не оборачивается и пропадает.
Но за мгновение до этого, все же решившись, сияющая пестрая, трехцветная кошка жмется к ней, выбравшись из укрытия среди помойных баков.
Пройдет семь часов, прежде чем дворник, едва морщась, закинет костлявое, изломанное от пинков местной шпаны тельце в мусор.
Трое
Бледное тело, вытянув окостеневшие руки лежало на поленьях. Запекшаяся кровь выделялась на блестящем, тщательно натёртом когда-то самим хозяином плакарте точно ржа.
Это темное пятно делало рельефные узоры похожими на безобразно переплетённых в любовном угаре земляных серых змей, что выползают только по ночам.
В то заемное время когда всякая нечистая сила ухая и завывая носится с холодными смертными ветрами по курганам-холмам, предрекая гибель самым лучшим.
Старые обычаи, не честное погребение в земле, а так, ох, старики будут ворчать еще долго после того как взметнувшееся пламя пожрет плоть и кости убитого в бою.
Накрапывает мелкий дождь, а вдова, даже не потрудившись скрыть темной тканью буйную гриву черных, как воронье крыло кудрей смотрит, глаз не сводя куда-то в небо, на виднеющиеся далеко за пологим скатом берега кромку леса.
В дикие кущи, в леденящую кровь нутро зеленого великана, поглотившую тогда не мало народа. Выпустившую взамен тяжелый отблеск того самого клинка, отнявшего, вырвавшего душу из тела, душу, которая боролась с хваткой безжалостных когтей смерти несколько дней к ряду.
Вдова не заламывает руки, стеная и плача, она поджимает губы, и смотрит, смотрит покрасневшими от недосыпа и невыплаканных слез глазами туда, за реку.
Держится костлявыми, за столь короткое время похудевшими пальцами за ворот. Мнет его, точно желая освободиться от удушающей висельной веревки.
Капли дождя кажутся ей тёплыми, насмешливо настоящими по сравнению с ней, по сравнению с темным от выступивших вен челом того, кого она потеряла.
А поганый дождь даже не может смыть темную ржу, расползающуюся по нагруднику, не смотреть только.