Мой спокойный голос возымел свое действие, а может, ему просто надоело
валять дурака. При здравом рассуждении, думаю, второй вариант был ближе к
истине. Вальдис отошел от меня на один шаг, и мне стало сразу легче дышать. Он
смотрел на меня как-то задумчиво, будто увидел перед собой что-то в высшей
степени интересное, чего до сих пор видеть не доводилось. Например, как
маленькая мышь поднялась на задние лапки и принялась отплясывать «Барыню», при
этом еще размахивая платочком. Потом на секунду задумался и, словно, самому
себе проговорил:
- Кто знает…? А вдруг… - затем, словно опомнившись, уже своим обычным
голосом закончил. – Хочу сказать тебе, девочка, что ты играешь с огнем. До
добра такие игры не доведут. Отдай мне, что у тебя есть, и мы забудем о твоем
существовании. Я даю тебе в этом свое слово.
От такой наглости, а особенно от его обращения «девочка», меня аж
подбросило. Конечно, при здравом рассуждении я не могла сказать, что я мальчик
(невольно вспомнился Остап Бендер), но в устах Вальдиса это слово звучало
форменным издевательством. И я, совершенно забыв, как несколько минут назад мои
ноги тряслись от перепуга, слегка прищурила один глаз и громким шепотом
спросила:
- А ты сам-то своему слову веришь??? И потом, тебе мама в детстве не
говорила, что угрожать малознакомым людям – это признак плохого воспитания,
если не сказать, глупости? На твоем месте я бы покинула это уютное, так
полюбившееся тебе место на лестничной площадке, пока я не начала орать дурным
голосом на весь подъезд. И не смей приближаться больше ни ко мне, ни к моим
друзьям!! Я доходчиво объяснила?!
Он продолжал с усмешкой смотреть на меня, а когда я, выдохшись, закончила
говорить, спросил:
-… А то что? Что сделает маленький мышонок?
Я одарила его презрительным взглядом (по крайней мере, мне так казалось) и
пробурчала:
- Маленький мышонок залезет в маленькую дырку, которую найдет у большого
слона, и сгрызет его изнутри.
Глаза Вальдиса зло блеснули. Чувствовалось, что ему хотелось мне многое
сказать, а еще больше ему хотелось меня размазать по стенке. Но отступать мне
было уже поздно. Коли взялась изображать из себя героя перед расстрелом, стоять
надо до конца. Я прямо посмотрела ему в глаза, словно говоря: «ну, и что ты мне
сделаешь?». Сделать он, конечно, мог многое, но я об этом в тот момент не
думала. Он сжал руку в кулак и зло прошипел, опять подойдя ко мне почти
вплотную:
- Ты решила, что нашла себе защитника, и потому такая смелая? Ну, ну… И где
он сейчас, твой защитник?
Я решила, что он меня сейчас ударит, и сжалась, как пружина, готовясь дать
отпор. Он с удивлением посмотрел на крепко сжатую в кулак мою правую руку и
отступил, бросив презрительно:
- Я женщин не бью…
Я чуток расслабилась и, почему-то севшим голосом, пропищала в ответ:
- Не могу сказать о себе, что обременена подобными ограничениями. Так что
держись от меня подальше.
Не дожидаясь ответа, я повернулась к нему спиной, крутанула ключ в замке,
вошла в дом и захлопнула дверь перед самым его носом, задвинув с лязгом
щеколду. И стала прислушиваться. За дверью раздался негромкий веселый смех,
затем шаги. Судя по звуку, человек спускался вниз по ступеням. Я с облегчением
выдохнула и сползла спиной по двери, усевшись прямо на пол. Себе-то я могла
честно признаться, что напугал он меня до легкой икоты. И дело было не только в
его внезапном появлении.