Еще не хватает каким-то фашистам недобитым уступать! И умру я с
гордо поднятой головой, этим гадам назло!! А на моей могилке поставят памятник,
и пионеры будут приносить цветы и отдавать салюты! Господи!! Какая чушь в
голову лезет!! Но кое-какая доля истины в подобных мыслях все же была. Я не
собиралась показывать свою слабость, а уж тем более страх, этим придуркам! Это
уж, дудки! И уж, конечно, не собираюсь на коленях пощады молить, понимая,
насколько это бесполезно. Как говорится, ничего личного. Кстати, у англичан
есть прелестная пословица на этот счет, и звучит она примерно так: «Камень,
лежащий на дороге, может иметь самые благие намеренья, но его все равно надо
убрать». Вот и я сейчас была именно таким камнем. Правда, умирать я все же не
планировала в ближайшие лет семьдесят. А дальше не загадывала. Значит, надо
что-то придумать. Только вот что именно оставалось для меня пока не совсем
ясным. Так что я вполне могла позволить себе роскошь говорить им в глаза всю
правду-матку. Как там у нас люди мудрые говорили? Семь бед – один ответ!
Умереть больше одного раза все равно не получится. Приободрив саму себя таким
образом, я ринулась в атаку. Прищурив один глаз и изображая праведное
негодование, я начала.
- Это вы мне говорите?! Куча историков, которые здесь собрались, мне
говорят, что я должна расшифровать записи профессора истории?! Вы что,
издеваетесь?! И вам не стыдно?! Вы же, можно сказать, профессионалы, зубы
сточили на таких вон штуках. – Я картинно мотнула головой в сторону дневника,
спокойно лежащего на ящике, куда его после прочтения определил сам Нойманн. И,
слегка переигрывая свое возмущение, продолжила. - А сделать расшифровку вы
обращаетесь к дилетанту, то есть ко мне?! Где же ваша профессиональная
гордость?! И вообще, с чего вы взяли, что я знаю, как этот ваш ключ
расшифровать? Кто вам это сказал? Думаю, если вы опираетесь на показания вашей
шпионки Галочки из больницы, то должны знать, что я ни сном, как говорится, ни
духом. – Я изобразила на своем лице вполне оправданный гнев. Не заметно, я
как-то увлеклась, что даже сама поверила в искренность своих собственных слов.
- Ко всему прочему, вы свое слово нарушаете! Вы обещали, что мы обменяем
дневник на моего друга и все, расстаемся, как в море корабли! Конечно, может, у
вас в фашистских кругах так принято, а меня мой дед, советский офицер, который
бил вашего брата почем зря, учил, что слово надо держать, если у тебя есть
честь и совесть. Хотя, откуда у вас им взяться?! – Я презрительно скривилась,
выражая тем самым отношение к собравшимся. - В вашем языке и слов-то таких нет.
А раз нет слов, значит, нет и понятий! – Под конец своей пламенной речи я
вполне искренне вся, просто, захлебывалась от возмущения.
Ну, я-таки добилась своего. Старик приблизил ко мне свое лицо, схватил
своей высохшей, словно у мумии, но, на удивление, очень сильной рукой за грудки
так, что посыпались пуговицы с моей рубахи, и глянул своими пустыми, почти
прозрачными, выцветшими глазами с черной точкой зрачка, словно пистолетное
дуло. А у меня от его взгляда даже сердце остановилось. Будто я стала
проваливаться в какую-то бездонную пропасть. Голова стала кружиться, дыхание
стало прерывистым, но я держалась изо всех сил, стараясь не отводить от него
взгляда. А он заскрипел мне в лицо своим мерзким голосом так, что у меня аж
зубы заныли и свело челюсти.
- Что-то ты больно разговорчивая стала, голубушка.