Он всегда
одной рукой обнимал её, а другой держал за руку, и казалось, что слышно им было
«перестукивание» их сердец. В сумраке было видно лучистое мерцание их глаз,
когда они пристально после поцелуя всматривались друг в друга. Просидели так
поздно, что не было уже ничего слышно на селе. Все погрузилось в крепкий сон. Один месяц был свидетелем их счастья, сияющий над
верхушкой вербы, и блестела от него озерная вода.
- Пока буду воевать, буду
помнить этот наш с тобой прощальный сентябрьский вечер, – трогательно сказав,
отвел свой взгляд куда-то в сторону. Маша посмотрела на него, и он,
почувствовав на себе её взгляд, обернулся и опять, обняв, поцеловал.
- А вдруг и правда убьют, и
ты, наверно, сразу же забудешь меня.
У неё заблестели глаза и она испуганно
посмотрела на него.
- Не говори больше так! – и
прослезилась.
- Ведь в конце концов все
забывается, нет такой боли, чтобы не проходила. Ладно, не будем больше об этом…
На следующее утро он и еще с
десяток призывников, собранных с окрестных сел, погрузили на машину-полуторку,
и они уехали. Она с каким-то отупением во взгляде долго смотрела на убегающую
машину, чувствуя в душе горькую несправедливость и несовместимость между их
отношениями и правдой сегодняшнего дня – война. Не зная, что делать дальше,
разрыдаться или горько запеть «Не ходил бы ты, Ванек, в солдаты», подняв и
удерживая рукой воротник пальто от прохлады, медленно пошла к школе…
Погиб он через два месяца, в
ноябре сорок третьего года в Белоруссии. С тех пор прошло пятьдесят лет.
Казалось бы, такая долгая жизнь, но ничего не осталось в памяти, что могло бы
так тронуть ее душу, кроме того прошлого с Ванечкой, которое непостижимо ни
умом, ни сердцем своей верностью даже ей самой.
Маша-Мария Ясоновна сразу
после войны закончила педучилище и проработала в школе до выхода на пенсию.
Много женихов сваталось к высокой, белокурой, голубоглазой, во взгляде доброй и
в чем-то дерзкой Маше, но она не могла переступить через те свои чувства,
овладевшие ею в ту, теперь уже далекую военных лихолетий осень, с ее Ванечкой.
Так и прожила одна с мамой, за спиной которой сама толком не научилась
хозяйствовать по двору и дому. Перебирая в памяти долгие годы, пережито многое,
а вспомнить хорошего особо нечего: послевоенная нищета, школа. Как посмотришь
на этих оборванных детей, сплошь безотцовщина. Казалось ей, что, несмотря на
свои детские годы в душе, они уже вынесли всю горечь взрослых послевоенных лет.
Дети приходили и уходили, а она все жила и живет тем прошлым, которое, как
зимний буран, прошелся по ее трепетной любящей душе. И могла ли она думать в те
счастливые для нее дни, что они станут единственной памятью и надеждой на всю
оставшуюся жизнь. Это, пожалуй, все, что было в ее жизни, остальное суета-сует,
тянущиеся чередой долгие годы, не принёсшие ей счастья, а только потери
здоровья и старческого одиночества.
В тот год, когда уже не было
в живых их матери, ее с братом-инвалидом забрал к себе его сын – племянник.
Перед тем как им уехать к нему, она прошлась по селу, по тем памятным смолода
для нее местам. Погуляла по выгону, потом пошла вдоль канавы, где была так же,
как и прежде, натоптана тропинка к озеру: «А вот и эта верба, под которой не
раз сидели с Ваней, как ты постарела, голубушка». Она трепетно дотронулась до
ствола дерева. Опять, как и тогда – осень.