Радовался тому, что Соломон жив, а горевал над тем, что я остался при своих грехах, ведь надеялся, что миллионы их жизней искупят мой грех.
Когда мы добрались до города, то были встречены людьми в панике и шоке. Кто мог и кто не мог пытались вырваться из города, а я везде искал Соломона. Кругом был хаос и разбитые стекла в домах, напоминало мне самую горячую точку боевых действий. Трупы воинов, умерших на дуэли, даже не убрали с проспекта Смерти. А людской крик доносился до берегов стоящей у Сахалина Аивы и буквами иврита впечатывался в его стены. Я ничего не понимал и просто бродил по улицам, пока не встретил старого знакомого Джонни и Артура Фэйка. Они взяли меня под ручки, дали по морде и повели из города, и я понимал, куда они меня ведут.
Самое главное — это то, что Кира не смогла удержаться на месте и отпылала со мной на той же контрабандной лодке, что и я, только она всё это время пряталась в нижнем отсеке. Когда братья загрузили меня в свою лодку, я увидел Киру на берегу, и она увидела меня, я проклинал тот момент, потому что был беспомощен и бессилен. Она рванула ко мне и обняла меня, тогда Джонни с усмешкой посмотрел на нас и отдал приказ об отходе от города. Кира не выясняла, почему меня схватили, и никто с ней не разговаривал: все еще были в шоке от увиденного взрыва. А Кира взрыва не видела, но была в шоке от вида Джонни и Артура Фэйков и разрушенного города. Я не мог ни написать, ни сказать ничего, потому что у меня с речью, ну вы помните, и руки были связаны за спиной возле задницы, они наконец-то оказались на своем месте. С Кирой никто не разговаривал, а на меня не обращали внимание до самого прихода на базу Элизабет, где меня ожидало возмездие.
Ей уже доложили, что я был с девушкой, и Элизабет была в шоке, что я не явился к ней, как прибыл на Аляску. А что я придумывал в своей голове, это отдельную книгу по психологии можно было написать. Я думал, что она убьет меня, потом Киру, потом достанет меня из преисподней и снова убьет, но я был рад, что Киру она убьет всего один раз, так как из рая ее не выцепишь. Я знал и понимал, кто такая Элизабет, и еще больше придумывал, что со мной будет. Но больше всего для начала я боялся посмотреть в ее глаза.
Кира не отходила от меня и нежно смотрела, ее взгляд говорил: «Я с тобой до конца, причем любого конца», В этой девушке было гораздо больше силы жизни, чем во мне когда-либо, и она была ей к лицу. Она была такая красивая, а эта новая, незнакомая мне храбрость ее характера. Это как оазис в засушливой пустыне моей жизни. Я боялся, нервничал, потому что произошло то, чего я совсем не ожидал, и вся моя надежда на дальнейшее счастье уходила у меня из-под ног с каждым проходимым нашим кораблем метром. Кира… Как же мне описать ее сейчас! Эти карие глубокие глаза, видящие сквозь боль, эти ее волосы цвета каштана, которые покрывали ее плечи, барханы цвета песчаного пляжа; аромат духов, ликера, вишни и кедра, которого я так не мог распознать; улыбка, которая, как и глаза, убивала существование боли в этом злом мире; ее белые красивые зубки, немного наклоненные под маленький угол в одну сторону; ее щеки, пылающие краской при каждом взгляде на меня — всё это давало общей картине ее лица только плюсы, никаких минусов, да и мое сердце эти плюсы приумножало именно так, как приумножает сердце любого влюбленного человека. Она и без моей в нее влюбленности была хороша и на инвалидной коляске, и тем более сейчас, когда каждый член экипажа этого корабля, несмотря на ужасы перенесенного взрыва, начинал замечать ее красоту. У нее был очень звонкий смех, когда она умудрялась рассмеяться, ее смех отличался от всех остальных крайней ноткой на октаву выше любого. Не смотря на смеющихся, можно было понять, что она среди них. А добрая душа, которую сам Бог наградил добротой, не могла оставить меня в покое, потому что я так жалел, так жалел о том, что скоро она будет не моя, меня разлучат с ней, скорее всего, навсегда. Эта боль была той самой болью отдаления от нее, как в том первом моем сне на Аляске.