И самое ужасное — это осознание полного бессилия. Кира видела это в моих глазах, но своим долгим лучистым взглядом всегда старалась меня перебороть, и это получалось, пускай и ненадолго.
Скоро мое сердце забилось скоростью человека, болеющего аритмией: мы подходили к базе Элизабет. И я не знал, что ей говорить, да откровенно говоря, я думал, что меня пристрелят как собаку в первые десять минут после схода на сушу. Но этого не произошло. Мы сошли на берег, и ужасного высрела, ой, выстрела не прозвучало. Вместо этого я увидел ту, которая тоже раньше нежно смотрела на меня. Она приказала своим людям отвезти в дом Киру, а меня отвела в сторону и развязала руки. Дала мне ручку и блокнот, и я слышал этот перелом в ее голосе, который она так хотела удержать. Но не смогла и тихо, почти всхлипывая, произнесла:
— Пиши.
Я очень быстро, подробно, с миллионом извинений написал ей подробности всего того, что произошло, и сам себе удивился, что не обманул и написал всю правду обо всём. Обо всех своих чувствах и переживаниях, как и о мотивах и желании уничтожить кучу людей ради своего оправдания. Она минут десять читала и видно было, что еще и перечитывала. Плакала, бралась ладонью за губы, краснела, белела и иногда яростно смотрела на меня так, что я думал: мои часы сочтены. Когда ее эмоциональный шок немного утих, она протерла нежное лицо платком и начала свой монолог:
— Ты знаешь весь мой характер, мои принципы, мою жестокость, все мои грехи. Какой я черствый и неприступный человек. Только мое воспитание обязывает мучить тебя до конца твоей жизни, делать с тобой всё что угодно. Всё мое мировоззрение работает сейчас против тебя. Я желаю тебе смерти и унижения, погибели и самых тяжелых мук и в конце концов таких же страданий, как и у меня сейчас, этой боли в сердце. Я готова рассказать всё про нас этой девушке и уничтожить остатки твоей жизни и ее тоже. И для меня это не составит никакого труда, и ты знаешь это. Но знаешь, всё, что я сейчас желаю тебе, если я это сделаю, будет значить, что я никогда тебя не любила, а это, к сожалению, не так. Я сама не поняла, как влюбилась в тебя как малое дитя, когда ты уехал, я считала тебя своим Пьером Безуховым, а себя твоей Ростовой. Но по-видимому, грубо и глупо ошиблась. Ты несомненно Пьер, только я не твоя Ростова. Я всю жизнь хотела быть чьей-то Ростовой, но стала первой и бывшей Курагиной.
Всё время этого монолога глаза Элизабет были полны слез. А мои — ужасного страха, но, как я сказал раньше, эта женщина была поломана мною. Поломана этой любовью, заставляющей прощать и желать человеку, которого любит, только добра. Я никак не ожидал такого расклада дела и тем более от такого сурового человека.