О своих ночных похождениях могу сказать только одно: теперь я был виновен. Я до сих пор до конца не осознавал всей глубины низости своего поступка, но моя совесть уже трубила в трубы. Мы были готовы к отъезду, корабль ждал только приказа отчаливать. С Элизабет мы пообщались недолго, это было обоюдное теплое молчание и ее поцелуй, который согрел мои холодные губы. О своих чувствах могу сказать так: я несомненно любил Элизабет, и мне было приятно, что я провел с ней эту ночь. Но также я любил Киру, и эта любовь была той самой чудотворной любовью, которая помогает людям жить вместе всю жизнь, ее называют агапе, жертвенной любовью. Самым обидным было то, что это случилось в последний день перед встречей с Кирой, я держался от этой похоти всё мое пребывание на Аляске, и в последний день всё-таки согрешил.
Я думаю, что Элизабет слишком умна для мира сего, она всё продумала, она не зря устроила это свидание прям перед моим отъездом, этим она подстраховала свои чувства. Она знала, что мне будет неудобно выбирать, и эта ночь, по женскому мнению, приблизила чашу весов моего выбора к Элизабет и отстранила от Киры. Потому что Элизабет знала, что меня будет мучить совесть, она знала меня и понимала, что все обстоятельства произошедшего не дадут мне посмотреть в глаза Киры и не дадут приблизиться к ней. Этим самым она думала оставить меня возле себя, но что я за тип, до конца она не знала.
Тем временем Элизабет смотрела на меня и скромно улыбалась, она думала, что знает, что творится внутри меня. Так она улыбалась только в это утро. Она пожелала мне удачи и еще раз посмотрела на меня. И взгляд этот говорил одно: «вернись ко мне». Мой же взгляд изображал крайнюю недалекость, и, скорее всего, я был похож на человека с синдромом Дауна.
Когда мы отошли от берега, я видел, как Элизабет заплакала и побежала в дом. Тогда-то я и понял, что я сломал эту девушку окончательно. И свалил свой поступок на влияние этого противного мне мира, чтобы в душе оправдать себя перед собой же. Когда мы отошли еще дальше, меня уже ничего не сдерживало, и я с крайней жестокостью возненавидел весь этот мир. А мой сдерживающий рыжий оберег где-то там в отделяющемся прошлом плакал по мне и понимал глубоко в душе, что это начало конца.
Мы шли по волнам, и я думал о том, как буду объясняться с Кирой, так как я не должен ей врать. Я закрыл глаза и вспомнил свой сон, который мне снился в самом начале моего приключения на Аляске, о том, как Кира отдаляется от меня, и я понял, что этот сон был пророческим. Именно в эту минуту пришло осознание и глубина паршивости моего поступка. Но это было еще не крайняя ступень разочарования в себе, о ней я поведаю дальше.
О том, как мы шныряли по морю, рассказывать очень нудно и незачем, за всё это время практически ничего не произошло, а придумывать для красоты поэмы я не стал, так что, дорогой читатель, расскажу сразу с того места, как мы подошли к маяку. Был уже вечер, в окнах горел свет, а огонь маяка так же лениво продирал тьму, как и обычно, и я понял, что или Кира и Соломон всё еще там, или маяк захватили Японцы, так как Сахалин в этом времени принадлежал им. И, по словам Элизабет, там на Сахалине в основном были колонии для заключенных, которые работали на заводах и добывали ресурсы. Короче говоря, ужасное время.
Мы подошли поближе к моему причалу, который не изменился ни на доску.