Сонка
махала мне рукой. С высоты небольшой скалы, зубом торчащей из воды, хорошо было
видно и саму девушку, и прозрачную морскую синь. Намного ниже Сонкиных ног
колыхалась медуза, она была слишком глубоко и не казалась опасной. Вдруг из-за белесого купола метнулся
полупрозрачный силуэт, я даже не понял, вынырнул ли он снизу или наоборот,
облачной тенью скользнул поверху. Сонка поплавком ушла в воду. Без всплеска,
раз и ушла, как была с поднятой рукой, так и провалилась. Когда крупная рыба
хватает приманку на крючке, поплавок вот так же резко ныряет вниз.
Не раздумывая, я сиганул со скалы. Ныряльщик
из меня аховый, просто бухнулся неуклюже, дрыгая ногами. Сквозь пузыри
пробитого солнцем аквамарина камнем пронесся вглубь — судорожно сократился
купол медузы, ушел в сторону. Воздух пробкой вылетел из легких, водная толща
сдавила уши. Еще чуть-чуть и я задергаюсь, как запутавшийся в сети катран,
запаникую, забуду про Сонку и рвану вверх.
... ... ...
Мы
приехали сюда, в Новый Свет в самом конце апреля, когда повсюду бушевала
крымская сирень, и в ее зарослях целыми днями надрывались, запуская рулады,
соловьи, ночи им было мало. Очень романтичное время. И мы, все трое, и я, и
Костик, и Сонка, настроились на эту романтическую волну. Ну мы-то с Костиком
точно оба были влюблены в нашу лаборантку-биолога, а вот она, не знаю. Но пользовалась
беззастенчиво. Отказавшись от всякой субординации, она, самый младший член
нашей команды, называла нас мальчиками, просила принести ей в лабораторию
свеженького кофейку, переставить какие-нибудь ящики и... Еще немного, и она бы
заставила нас чистить клетки ее любимым мышам и крысам. Кто знает, может, мы бы
и согласились. Мы таскали ей сирень охапками, осыпали конфетами и чурчхелой,
заскакивали в ее мышиное царство то с нарзаном, то с пончиками – распускали
хвосты и призывно чирикали, до соловьев нам было далеко.
Ее
звали София Жилевич, но она всегда представлялась Сонкой. Не Соней-Сонечкой-Сонькой,
а именно Сонкой. Куда подевалась мягкость звука «н», понятия не имею, но это
имя, звонкое и солнечное удивительно ей шло. Разлохмаченная светлая стрижечка,
едва заметные веснушки на носу, глаза цвета гречишного меда, всегда готовые к
улыбке, ладненькая фигурка. Стандартный костюмчик лаборанта — голубенький
комбез — своей незамутненной небесностью подчеркивал ее солнечность. В нерабочее
время девчонка щеголяла в невообразимо пестрых сарафанчиках. Из перемешанной
каши отливающих неоном кругов и треугольников было просто невозможно вычленить
какой-то основной цвет. На шее у нее всегда болтались веселенькие бирюзовые
бусики. По-моему, она никогда их не снимала. Не удивлюсь, если и спала в них.