Такого еще не бывало. Поначалу
многие мыши погибали в процессе транспортировки, неживые объекты разрушались.
Потому мы с Костиком и перебрали установку. И вроде все наладилось. Но чтоб
так?! Куда могла исчезнуть крыса из червоточины?
—
Ничего, поплачет, не растает, не снегурочка. А ты-то чего расселся7 — я перенес
свою злость на новый объект, — это твоя работа: за камерой следить, я просил
провести проверку. Ты провел? Или тебе важнее кормушки мышиные чистить? Может,
тебя в помощники лаборанта перевести?
Костик
равнодушно пожал плечами:
—
Я проверил. Все нормалёк. Считай, что сбой входит в статистическую погрешность.
Сейчас отчет в Центр отправлю. Пусть месье Смекалкин--Монтариоль кумекает. У него
ж опыта больше. И головы две, по одной на каждое полуфамилие.
Вот
это Костиково «ж опыта больше» меня как-то тормознуло. Злость моя,
разогнавшись, хлопнулась в стену и убилась, рассыпалась бренчащими обломками.
Если уж обвинять, так начинать с себя: я руководитель группы, значит, и
ответственность на мне. И Костик делал то, что я велел. И Сонку я зря обидел.
—
Ладно. Пока Центр разбирается, даю всем выходной. И давайте завтра в бухту
спустимся, позагораем, поплаваем. А то лето проходит, а мы море только из окон
видим. Идет?
С
утра, пока не особо припекало, мы были в Царской бухте.
... ... ...
Меня
утягивало вниз, в зеленую морскую глубь. Я забил руками и ногами, пытаясь
двигаться вверх, к пробивавшемуся сквозь толщу воды свету, к воздуху, к жизни.
Но ничего не вышло, я шел на дно, будто меня тащили на веревке.
Вдруг
вода кончилась.
Пролетев
метра три, я больно треснулся задницей о твердую и холодную, как лед,
поверхность. Какой-то прозрачный коридор, как бывает в океанариумах – над
головой и под ногами проплывали рыбы, совершенно не обращая на меня внимания.
Собственно, ни стен, ни потолка видно не было, они были абсолютно прозрачны,
просто там, снаружи, была вода, а здесь, внутри — воздух.