Меня, дурака, сюда вынесло, крысу тоже. Это я понять могу:
ошибка эксперимента. А ты?
Он
наклонился, теперь его глаза упирались прямехонько в мои. Там, в его серых
глазах, мело холодным снегом, там не было ничего от знакомого мне Костика,
балагура и весельчака, вчерашнего студента. Там была чужая боль, старая,
покрывшаяся запекшейся коркой наста. Ледяная.
— Я
консьерж. Это работа моя — двери открывать. Таких заблудших, как вы с Фионой,
обратно на божий свет вытаскивать. Мало ли умников, что дыры в
пространственно-временном континууме ищут, через всякие стоунхенджи пытаются в
прошлое или в шамбалу-мамбалу махнуть. Зависают в таких пузырях, а мне
вызволять. Неоплачиваемая, кстати, должность. И отпусков не дают. Я знаешь,
когда умер? Еще при Иоанне Васильевиче, царе-батюшке, чтоб его собаки на том свете
грызли.
Он так
и сказал: «когда умер», не «родился», а именно «умер». И прозвучало это «умер»
как «началось». Началось со смерти — не с рождения. Он рассказывал короткими
фразами, скупо, без эмоций, а я смотрел в его холодные глаза и видел.
Я видел
снег. Мартовский снег, скованный коркой наста, жесткого, острого на изломе.
Режущего босые ноги. Жадно впитывающего кровавые капли. Я видел женщину с
посинелым младенцем, прижатым к вывалившейся из рваной рубахи груди,
растрепанную и избитую, с пустыми глазами. Девочка лет пяти, тоже босая, тоже в
одной исподней рубашонке, жмется к ней, подвывает от ужаса, но матери все
равно. Она уже мертва, и тот десяток шагов, что осталось пройти до исходящей
паром полыньи, делает только ее искореженное тело, а душа... А душа уже
слетела, нет ее здесь. Женщина не видит гогочущих опричников в черных кафтанах.
Не чувствует горького запаха дыма, что поднимается над провалами крыш, над
разграбленной усадьбой. Не слышит хрипов висящих на крестах.
Я
смотрел на нее глазами Костика, молодого боярина Шеина, распятого рядом с отцом
и братом. Смотрел на своих жену и дочь, делавших последние шаги к холодной бездонной
могиле.