Хрипел, посылая проклятья кровососу, прячущему под мономашьей шапкой
жажду сеять смерть, отнимать жизни, пожирать их. Тело мое выгибалось от острой
боли, разум накрывала пелена, плотная и красная, как колпак палача. Я умирал. Уже
почти умер, агония открыла дверцу: лети, душа, прощай.
Душа не
успела.
На
растерзанный, сгорающий болью мозг рухнуло Знание. Раздавило бетонным
многотонным блоком. Размазало.
И я
вынырнул. Голым и грязным, как висел на кресте. На берегу Клязьмы, посреди
городского парка в Химках. Там, где когда-то стоял мой дом, родовая усадьба бояр
Шеиных. Вынырнул, прекрасно зная, где и, главное, когда. И кем. Консьержем,
тем, кто обязан открывать и закрывать двери, спонтанные т-переходы. И не может
отказаться.
Я встряхнулся мокрым псом, сбрасывая одурь,
картинка рассыпалась пестрыми брызгами. Передо мной снова был Костик.
— И
давно ты, это... вынырнул?
— Не
особо. Лет сорок-сорок пять. Я не считаю. Бессмысленно считать вечность.
— Ну
хорошо, — я не унимался, — кураторы, консьержи, курьеры. Допустим, я всосал
инфу и уверовал. А ретранслятор? Можно поподробнее?
— Да
чего уж, — Костя криво ухмыльнулся, недобро как-то, — раз пошла такая пьянка...
Мы говорим: идеи носятся в воздухе, идея овладела массами. Но вот, чтоб идеи
хватило на большие массы, ее, идеи этой, должно быть много. Чтоб овладеть
массами, идея должна достичь критической массы. Тавтология! Но верная. Вот тут
и вступает ретранслятор, который передает идею в... ну пусть, ноосферу, а
оттуда ее разносит по головам. И лучше, чем человеческий мозг, ретранслятора не
найти.