Одним
из важнейших признаков духовного кризиса нашего времени становится отсутствие
последовательного, целостного, универсального мировоззрения, охватывающего как
внутренний, так и внешний мир. Вместо него в центре внимания современного
деградировавшего человека оказывается его личная психология. Этот унылый
«психологизм» сосредотачивается исключительно на поисках личного «я», вне связи
с «Я» космическим и абсолютным. Причем такой «поиск» идет всегда в области
подсознания и, как ни парадоксально, направлен на обретение «личного я» в
«коллективном бессознательном». Таким образом, современный мир человека
строится на соединении коллективных импульсов и клипового мышления, где
разрозненные элементы и образы никак не связаны друг с другом, а личное бытие
строится на абсолютном конформизме (быть как все, быть «в контакте», а точнее –
тусовке). Культура постмодерна утратила духовный и метафизический импульс,
оставив современного человека во Вселенной, полностью лишенной сознания и
смысла, подмененных тупой «толерантностью». Духовное сменилось психологическим,
причем индивидуальное «я» оказалось не более чем частью тусовки, если не
сказать: «стада». «Познание я» превратилось в не более чем «вписывание» в
тусовку и в удовлетворение периферийных желаний, никак не связанных ни с
духовностью, ни с сакральными основами Бытия. Псевдосакральность и псевдодуховность
скрываются под видом «психологизма», и в этом заключается ошибка (если не
сознательное преступление) «глубинной психологии» или «аналитической
психологии». Не психология, а духовность – вот что необходимо современному миру
и чего недостает рациональным и даже пострациональным научным концепциям,
замешанным на толерантности. Личное «я» ни в коем случае не является главным
объектом изучения, но только космическое и абсолютное «Я» может представлять
интерес для познания. Соответственно, не личное «я» в социуме (в стаде), а «Я»
в Космосе оказывается центральным пунктом гнозиса. Так возникает соединение
духовного и космического. Посредником же, связывающим два эти царства,
оказывается алхимия. Именно алхимия способна вызвать синхронный резонанс этих двух
реальностей Бытия в форме сопоставимого переживания духовного опыта
герметически вдохновленного и сакрально ориентированного человека. В силу этого
алхимия выступает в своем сокровенном двуединстве: как лабораторная практика и
как просветительский гнозис, причем не как два разных процесса, но как один и
тот же процесс в двух своих проявлениях – внешнем и внутреннем.
Рассматривая
экспериментальную и физическую сторону алхимии, Редгроув подчеркивает, что
трансмутация металлов «была попыткой продемонстрировать экспериментально на
материальном уровне обоснованность определенного философского взгляда на
космос». С другой стороны, многие алхимики ставили своей целью
совершенствование не металлов, а души человека. При этом под трансмутацией души
понималось «Возрождение или состояние бытия, известное как единение с
Божественным». Редгроув видит особенность алхимии в финальном слиянии
физического и мистического опыта, поэтому для правильного понимания Великого
Делания существенным оказывается «признание важности этого мистического
элемента и истинной связи, которая существовала между алхимией и мистицизмом».
Таким образом, заключает он, «несмотря на свою несомненную физическую природу,
алхимия должна быть каким-то образом связана с мистицизмом». Иначе говоря, «философский
взгляд на космос» алхимиков был мистицизмом, но носящим двуединый характер –
«духовный и религиозный с одной стороны, но с другой стороны – физический и
материальный». В алхимии мистическое и материальное не противоречат друг другу,
а представлены как единый процесс в двух планах общей и неделимой Реальности.
Дело в том, продолжает Редгроув, что алхимики верили в сущностное единство
Космоса и «считали, что существует соответствие или аналогия между вещами
духовными и вещами физическими, одни и те же законы действуют в каждой сфере».
Материальное существует на основе духовного, проистекает из него, и одно
совпадает с другим. Так что возникает аналогия и всеединство между
совершенствованием металлов и духовным преображением человека. Это одна и та же
проблема, разрешаемая на разных уровнях бытия, но в рамках единого
мировосприятия. Редгроув пишет: «Для философа-алхимика эти проблемы были одной:
одна и та же проблема на разных планах бытия; и решение также было одним». Тот,
кто знал решение одной проблемы, знал, как решить и другую, при условии, что
«он понимал аналогию между материей и духом». Для Редгроува «вся средневековая
алхимическая теория представляла собой обширную – во многих отношениях
фантастическую, в некоторых случаях внушительную – априорную структуру, и
представляет собой, возможно, самое поразительное достижение двух выдающихся
сил, действующих на средневековый разум, а именно, схоластики и мистицизма» [Redgrove, 1911, c.