Мы быстро поднялись вверх по лестнице, минуя множество пустых комнат маяка, и вскоре оказались на верхушке. Я предложил ей сесть на маленькую табуретку в помещении светила маяка, пока я спускаюсь за ее креслом. Она поблагодарила меня за заботу и уставилась в панорамное окно. Пока я спускался за креслом, она не прекращала удивляться всей той красоте, что была предоставлена ей этим местом, которое я без конца называл Кладбищем Ветров. После красивейшего заката я спустил ее к себе в келью и предоставил ей кровать, на которой она будет отдыхать. Под влиянием смелости от выпитого мною вина я спросил ее об ее травме и обстоятельствах, при которых это произошло. Она сидела на краю кровати и перебирала свои вещи, тонким взглядом продевая меня насквозь.
— В детстве, — задумчиво начала Кира. — Мой отец, как-то забыв на работе свою сумку с вещами, решил вернуться за ней, после того как забрал меня из садика. А мама тогда была на ночной смене в больнице, сейчас она ведущий хирург в одной из самых лучших больниц в Москве. Мы тогда жили на втором этаже старого советского дома, где потолки по три метра. И я решила дождаться отца у одного из окон нашей квартиры, которое выходит на станцию метро, из которой должен был выйти отец. Так как была осень теплая, прям как сейчас, я открыла окно, и свесила вниз руки, и так уснула. Я не знаю, сколько прошло времени, но открыла глаза я от сильного хлопка. Перепугавшись, я сильно дернулась и упала вниз на асфальт. Вот, в принципе, и всё, после этого я инвалид большую часть времени своей сознательной жизни.
Я был немного пьян к этому моменту (или много), но уловил суть рассказа Киры и спросил, что это был за хлопок, который разбудил ее от сна и так напугал. Ее лицо нервно предалось воспоминаниям, и она тихо ответила:
— Это был выстрел!
— Высрел!? Ой, выстрел? — Переспросил я, делая вид, что не заметил своей грубой речевой ошибки, и стараясь скрыть яркое проявление своей улыбки в серьезном разговоре.
— Да! Тот самый выстрел разбил две родственные жизни за один вечер.
Кира зарыдала, она очень давно не рассказывала никому воспоминаний из ее детства, которые калечили ее внутри. Она продолжила и тоже сделала вид, что не обратила внимания нам мою грубую ошибку.
— Когда папа выходил из метро, на него напал мужчина. Это были девяностые годы, и Москва тогда была обителью преступного мира. А папа был судьей и нес с работы дела вместе со своими вещами, он не хотел засиживаться на работе допоздна, когда мама была в ночную смену, потому что дома ждала его я, и он всегда работал дома в такие дни. Его уже поджидали явно, он не брал взяток, и его убрали с поста судьи единственным способом, который мог его остановить. Выйдя из метро, папа всегда смотрел в сторону нашего окна, потому что я всегда ждала его в нем, и он не заметил мужчины с пистолетом.
Кира горько плакала, но не останавливала рассказ.
— Свидетели преступления говорят, что, когда в папу стрельнули, он не упал, как бывает от мгновенной смерти, он смотрел, как из окна падаю я.
В этот момент рассказа я чувствовал, что чувствует ее сердечко, как оно бьется и трепещет от горя под ребрами этой милой натуры. Она продолжала рассказ:
— В мамину больницу привезли нас обоих: меня как пострадавшую, а папу мертвого в морг.