За девять лет и девять месяцев жизни на маяке я написал не один роман, который никогда не увидит свет. Тысячи и тысячи страниц томились в пыли и одиночестве, как и моя душа в стенах этого родного, но одинокого чертога. Я размышлял о многом: о бытие, о Творце, о делах в мире, о спорте, болезнях. За девять лет, возможно, я немного и свихнулся. Но одиночество было самым главным уделом моих бесконечно льющихся мыслей. За всё время я также понял, что сколько бы я ни писал, лучшую мысль я всё равно упущу. Я буду работать или валяться, смотреть телевизор или делать повседневные дела на маяке, а мысль придет, развратит всё в моей голове и покинет мой мир. И даже если я в спешке схвачусь за листок бумаги, я не смогу собрать то, что пару минут назад разбилось внутри меня и выскочило, оставив предвкушение того, что могло бы быть. Если бы я записывал всё то гениальное, что приходит в мою голову, когда рядом нет листа бумаги или я так занят работой, что не могу оторваться, меня бы уже давно изучали в школах.
Но увы, так как в школах меня не изучают и я простой смотритель маяка, я пишу всё то, что остается после этой мысли. Я веду свой рассказ осколками и непонятными выражениями, проводя вас по пути своей немощи. Я так устал от того, что мучаюсь в предвкушении того, что могло бы быть, но не могу достичь желаемого. Возможно, это был недостаток в образовании, а может, я и есть великий мыслитель, но из-за своей самооценки я кидаюсь неровными отрывками своего мышления, так как моя неуверенность в своих силах на листке бумаги стягивает мой мозг канатами и всё, что из него выходит, это фарш из идей, мыслей и желаний. «Как трудно быть мной!» — думал я каждый день своей жизни. Сейчас я прочитал вам самую суть того, что хранится в моих записках, в этом огромном старом, заполненном пыльными бумагами шкафе и сколько еще прочту, увидит Бог, вам понравится. Но здесь, в подвале, при множестве своих белых солдат в шляпах я чувствовал себя не таким одиноким и мыслями обиженным человечишкой. У меня были миллионы, заработанные за годы работы на этом контрабандном маяке, я был довольно популярен благодаря своему блогу и в любой момент жизни мог просто уйти на пенсию, уйти из маяка, уйти от одиночества, уйти от армии губящих мою душу мыслей и чувств. Но Аива держал меня. Он держал меня так крепко, что я чувствовал, что задыхаюсь, будто бы сама судьба помогала ему держать меня тут, будто бы в этом мире я не был нужен. Я не мог уйти просто так, я так прирос к нему, к каждому сантиметру, каждому залитому кубу бетона. К мраку его строений и вечной мерзлоты стен. Моя душа стала едина с ним, а сотни бессонных ночей в его стенах навсегда оставят мой дух бродить по стенам Аивы.
После всех этих размышлений я любил посмотреть на солнце: оно как бы очищало меня от того, что я насидел в подвале. Возможно, и радиация всё же в небольшом количестве потравливала мои мысли, но за девять лет жизни тут я полностью забыл свое прошлое. Возможно, в шкафу, в записках, есть что-то про него, но в моей голове было пусто. Я не помнил, кто была моя мать, отец, что заставило меня покинуть мир людей, я только помнил, что меня звали Артуром Топи’Киллия и мне было тридцать девять лет, у меня были темные волосы, плешивая борода, красивые серо-голубые глаза, длинный кавказский нос с картошкой на конце и дурной, невыносимый характер, от которого я и сам страдал.
Закончив с грибами, я приступил к последнему в этом году укреплению стен башни: большущая дыра была над входом в маяк. Строительные леса уже были собраны, оставалось только пододвинуть их к дырке в стене и заложить ее кирпичом. Конечно же, я без особого труда справился, немного сорвав себе спину, и оставшейся день провел лежа в мучительных болях на кровати, при этом при всем я замечу, что еле добрался до кельи. Каждая ступенька в башне на пути к постели оказывала мне ужасно сильное сопротивление.