Лаврухин Александр Анатольевич сидел в своём кабинете. Главным
подозреваемым был Эрик и это логично. Ему была выгодна смерть мачехи и её дочерей.
Но червь сомнения грыз полковника изнутри. Не склеивалось у него дело.
«Старею, что ли, – подумал Лаврухин. – Меня подгоняли, – оправдывался перед
собой он. – Непростительно для опытного сыщика», – ругал себя.
В ожидании экспертизы пистолета и информации из больницы, полковник собрал
оперативку и слушал размышления оперативников.
– У нас два подозреваемых Эрик и Соколов. Штейн убирал всех, кто мешал ему
добраться до клиники, – выстраивал версии молодой опер, недавно закончивший
обучение.
– В него тоже стреляли?
– Подстава. Чтобы на него не пало подозрение.
– Не слишком ли рискованно? Стрелять должен человек, которому Эрик сильно
доверяет. Кто это? – не унимался Павел.
– Тогда отравил и стрелял Соколов, – горячо говорил молодой опер.
– Каким боком он вписывается в убийство Ольги? – спросил Павел.
– Допустим, что Ольгу он ненавидел из-за смерти сына. Мог подменить капсулы?
Мог. Время у него было.
– А Арина, а Штейны – отец и сын?
– И святой дух, – пошутил кто-то, остальные заржали.
– Травят женщины, а у Соколова есть пистолет. Он застрелил бы, – вспомнил
Лаврухин слова президента из клуба «Легион».
– Застрелить? – молодой опер задумался. – Пистолет в сейфе, а Ольга – вот
тут, в гостях. Он отравил.
– Готовился, держал для неё яд? Или знал о её приезде? – подначивал Павел.
– Информация из Мюнхена…
– От кого? – настаивал Павел.
Полковник открыл досье на Соколова, собранное перед тем, как он собирался идти
к нему домой, и прочитал:
– Родился, учился, женился… Он учился в Таллиннской школе милиции, вместе с
ним учился Уве Краус.
– Вот, кто мог сказать Соколову о приезде Ольги! – обрадовался опер.