182-184]. Ключом же к этим символам оказывается знание
принципа аналогии процессов, протекающих в разных планах и измерениях
Реальности, как в макромире, так и в микромире, как внутри алхимика, в его
душе, так и вне него – во внешнем мире Природы.
Алхимик
пишет притчами и аллегориями, использует тайный язык, потому что саму нашу
феноменальную Вселенную он рассматривает, по словам Уэйта, «как великую притчу
или аллегорию, которой суждено однажды… уступить место великой реальности». Это
и есть великая тайна алхимии. Если Бог, как пишет Уэйт, – «Великий Символист,
который учит из-за завесы знаками, которые он пишет на завесе», а природные
объекты являются тайными шифрами «с глубинным и божественным значением», то и
алхимик пишет об этих тайнах символически, опираясь на аналогии. Разрастающаяся
цепь метафор (зеленый лев, голова ворона, красный лев, черное солнце) указывает
не на причинно-следственную связь протекающих в Опусе операций, а на
внепространственную и вневременную комбинаторику сверхсмыслов, переданных в
иной логике синхронии и аналогии. Уэйт справедливо замечает, что «аналогия –
это последнее слово науки и первое слово религии», поскольку любая мистическая
доктрина (и алхимия) «основана на аналогической доктрине, согласно которой
видимое является мерой невидимого». Причем, если отнести этот принцип к речевой
деятельности, «аналогия также является совершенством поэтического метода, а дар
различать аналогии – это часть чувственного видения», которое иначе называют «поэтической
проницательностью». Для поэта, мистика, алхимика описание феноменов Вселенной
есть аналогия познания скрытых духовных глубин, тайн души и иных планов
Реальности. «Цель всегда внутри нас, – пишет Уэйт, – ибо так называемая материальная
Вселенная – это всего лишь стадия продвижения души в развитии ее бесконечного
“Я”». Этот процесс можно описать, лишь используя метод аналогии. «Только поэт,
жрец Природы, соприкасается с тем, что выше Природы, и кто говорит со скрытой
точки зрения», – пишет Уэйт. Это же можно сказать и об алхимике в том, что
касается его языкового и образно-символического творчества. Поэт и алхимик
погружаются в самую суть явлений, соприкасаются с Логосом Мира, и открывают его
нам при помощи аналогий, символов, иносказаний, тропов. Поэты называют это
творчеством, алхимики – Великим Деланием. Для Уэйта, «мистик был философом,
видоизмененным поэзией, а истинный поэт – это мистик, обладающий “совершенством
стиха”». Всё это соединяется в алхимике и в его Языке Птиц. Отсюда –
закономерный вывод Уэйта: «Таким образом, обладание духом поэзии является
необходимым условием достижения; это средство преображения; это философский
камень, который преобразует мир и человека» [Waite, 1893, c. 36, 38,
39, 40, 41, 42]. Символизм и таинственность языка алхимии необходимы не для
того, чтобы скрыть смысл Великого Делания, а для того, чтобы показать
символическую природу нашего материального мира и трансцендентную реальность
мира духовного.
Метафоры,
аллегории, тропы, аналогии составляют пространство языка алхимика. Еще
Клейдофорус Мистагогус говорил, что алхимики в своей речи широко используют
«тропы и метафоры» [Cleidophorus, 1705, c. 42]. Также ибн Умаил говорит об использовании
алхимиками речевых тропов: «Мудрецы поистине используют различные обороты (tropis) ради уподоблений» [Tabula, 2022, c. 98]. В
основе художественного тропа лежит стремление быть иным, быть в Ином месте или
измерении. Как пишет Чжан Бо-Дуань, «все каноны киновари», то есть алхимические
трактаты, – «это язык образов». Этот язык образов «не есть прямой и ясный», но
«истинное представлено через образы», причем «образ – это уподобление», и через
метафору «принцип становится ясен». Принципы представлены при помощи образов,
но метафорически, в переносном значении. Поэтому «изучающие должны через образ
вникнуть в принципы – обретя образ, забыть язык, а обретя смысл, забыть образ»
[Чжан Бо-Дуань, Лю И-Мин, 2010, с.