Шутовство – своего рода знак, по
которому выявляется характер человека. Слово «шут» чаще всего повторяется при
описании поведения Федора Павловича. Рассказчик сразу называет его «злым шутом»
[3], сам
герой «рад явиться в подновленном виде шута (9, 11). Будучи шутом, он любит
«других в шуты рядить» (9, 26), разыгрывает «шутовские сцены» (9, 38). Миусов
раздражен тем, что Федор Павлович «шута из себя корчит» (9, 42, 87, 96), а тот
нарочно, чтобы позлить богатого родственника своей первой супруги, рассказывает
глупые истории (об Афоне – 9, 43). Глава, где описывается скандальная сцена у
старца Зосимы, называется «Старый шут» (9, 44), причем герой рекомендуется
шутом (9, 46), называет себя «шутом коренным, с рождения» (9, 47), глупо каламбурит
(9, 46-47), ломается (9, 48), сочиняет истории и шутки(9, 48-49), провоцирует и
проверяет слушателей своим шутовством (9, 52). Даже слуга Григорий знает, что
Федор Карамазов «хитрый и упрямый шут» (9, 106). Далее герой опять признается,
что он шут и представляется шутом (9, 101), хотя в приступе самобичевания и
пытается доказать Алеше, он «не всего только шут» (9, 151); шутом считает
своего отца Иван (9, 260) и т. д. Будучи шутом, Федор Павлович все время
сознательно подчеркивает свое «комическое положение», делая все «для усиления
смеха» (9, 11), говорит с Миусовым насмешливо (9, 43), но с пафосом (9, 46),
юродствует (9, 47, 81), изображает «недостойную комедию» (9, 81), делает
пакости «в припадке своего шутовского бесстыдства» (9, 99), смеется длинным,
наглым, злым смешком» (9, 99), говорит визгливо (9, 100), часто смеется (9,
139), усмехается (9, 156, 310, 515) и т. д.
Федор
Павлович изображен вечно кривляющимся, разнузданным, глумящимся надо всем –
диким и пьяным «злым шутом». Он нарочито искушает посторонних, провоцирует, и
его безобразие соединяется со злой усмешкой. Однако шутовство Федора Карамазова
разъясняется как следствие стыда, подавленности, неполноценности, это шутовство
имеет компенсаторное значение. Ему все кажется, что он подлее всех, что его все
за шута принимают, так он и разыгрывает шута, чтобы показать всем, что они
«глупее и подлее», чем он сам (9, 50). «Ему захотелось всем отомстить за
собственные пакости» (9, 99), - так разъясняет этот феномен Достоевский. Герой
ненавидит тех, кому сделал пакость, и в своей шутовской мести готов дойти «до
последнего предела какой-нибудь мерзости» (9, 99); он – «шут от стыда» (9, 50).
Подавленность
и неполноценность Федора Павловича замечает и старец Зосима, который советует
герою не стыдиться себя: «Не стыдитесь столь самого себя, ибо от сего лишь всё
и выходит» (9, 49). Шутовство есть следствие неприятия одновременно и
собственной подавленной личности и подавляющего ее внешнего мира, бунт
неполноценного «я», отрицающего мировой порядок и пытающегося пересоздать его
на свой, шутовской, лад. Этот шут, находящийся в состоянии постоянного стыда,
восстает против общественных и религиозных норм. Экзальтированное поведение
Федора Карамазова есть попытка вытеснить чувство стыда, перенести его на
внешний мир и затем разрушить, переустроить или унизить этот мир, чтобы
освободиться от подавленных, но и подавляющих комплексов.
Описанные
здесь модели поведения характерны для такого ключевого мифологического
персонажа, как трикстер (шут, насмешник). В фольклорном и литературном образе
шута скрывается древнейшая мифологема трикстера, сказания о котором относятся к
наиболее архаическим, хотя и катастрофически измененным, пластам сакральных
верований. В мифологии трикстера читатель или слушатель сталкивается с намеренной
сатирой, привнесенной сознательно, направленной на общественные порядки и
нормы, служащей своего рода отдушиной для выхода протеста, для выражения
несогласия со сложившимся неправедным миропорядком. Собственно, насмешникам и
шутам так много и позволялось, что насмешкам и презрению подвергалось то, что
подавляется, от чего хотели избавиться. Отсюда – терапевтические функции
трикстера, его смеха, шутовского поведения. Отсюда же и игровое поведение
трикстера – смех, провокация, антиповедение, антигероизм, пародийность,
нарочитая приниженность.
В образе
трикстера мы сталкиваемся с плутовской мифологией, существовавшей всегда. В
центре ее находится не магия, не чудо, но сам герой как таковой, его биография,
его деяния, его смерть.