Самое интересное, что меня это всё не трогало, мне было обидно, что у меня не спросили разрешения на участие в этом эксперименте люди, на которых я работал верой и правдой десять лет. Что было дальше — уже другая история. История войны, ненависти, обид, убийства, предательства, мести, жестокости, насилия и в конце прощения.
Я вспомнил о Кире, и ее взгляд предстал передо мной на мгновение, и я, вставши, несмотря на обстрел, побежал к ней. Соломон схватил калашников и сел возле входа в подвал. Забежав вниз, я увидел Киру всю в слезах, я подбежал к ней и без размышлений обнял. Это был лучший момент, который может быть после войны, познать объятия любимого человека — это архиважное чувство, которое я мог испытать, и оно запечатлелось в моем сознании навсегда. Тут не нужны были слова, было и так понятно: мы просто хотели общества друг друга, объятий друг друга. Но это трагичное время.
Через минуту ворвался Соломон и кричал что-то типа того, что нас штурмуют, и это было правдой: нас штурмовали. Бойцы этой группы уже были у входа во двор и закидали его гранатами. Я, не отпуская Киру из рук, объяснил, что нам нужно продержаться до сообщения от Компании, мой друг кивнул и выбежал из подвала. Я не хотел отпускать Киру и не хотел расставаться с ней, ведь в глубине души я понимал, что если они ворвутся, то убьют или заставят страдать. Поэтому я отвез Киру глубже в подвалы, где выращивал грибы, и сказал, чтобы никому не открывала кроме меня и Соломона, я принес ей еды на двое суток и воды, минут пять смотрел ей в глаза, она молчала. Я поднялся, и услышал выстрелы, и побежал на помощь Соломону. Он оказался настоящим Рэмбо: он не убивал этих бандитов — он ранил их, точно стреляя в ноги и руки. Из тридцати человек он ранил десять — они отступили.
Скажу я вам, что по сравнению с Соломоном этот хорошо вооруженный отряд казался только лишь вооруженным отрядом: они вообще ничего не могли ему противопоставить, а когда они отходили и оттаскивали раненых, он еще ранил пятерых. При этом он потратил всего пятнадцать патронов, я был удивлен: мой друг-молчун оказался спецом, умеющим решать военные задачи. Этот вечер мы, как ни странно для обстоятельств, в которые попали, провели весело, Кира даже улыбнулась, когда слушала наши военные байки. А когда услышала о том, что случилось с временем, на нее напала истерика, и я бы понял каждого, кто так воспринял эту информацию неадекватно, потому что это было очень чересчур. Вот мой друг был очень весел, он радовался осознанию того, что никого не убил и в прошлом, и в настоящем и что на его душе нет грехов смерти. Он выпил очень много вина и даже с юмором послал меня дежурить, а сам завалился спать.
Мы эту ночь не дежурили, собственно, как и прошлую, тем более мой друг сказал, что вряд ли они заявятся сюда, да и толщину ворот в подвале не осилит ни одна пушка, которая у них могла бы быть, собственно, такое наше поведение было недопустимо и безрассудно, но мы уж очень сильно перенервничали и хотели отдохнуть, даже если утром не проснулись бы и вовсе. Сон поразил меня, как и моего пьяного боевого товарища, я даже не успел поговорить с Кирой наедине.
Утро было интересным: после нашего небольшого празднества состояние было втройне диким, чувство бодуна плюс состояние осознания всей этой каши, в которой мы оказались, и понимание своего безрассудства, того, что весь двор сейчас может быть усеянным врагами. В этой нависшей над нами атмосфере мой кривой от пьянки друг сказал высокую мысль. Он недолго задумывался, прежде чем говорить, да я и из знакомства с ним понял, что очень уж умный этот Божий народ, евреи: мудрые и сильные мысли излагает, даже не напрягаясь.
— Вот как ты думаешь, Артур, кем лучше жить: стеклянным умником или железным дураком?
— Я вот не думаю об этом сейчас, Соломон.
— А я вот думаю, и знаешь, порядком уже надумал, я успешный хирург, многое в жизни познал, многое повидал, многое выучил, во многом я лучший, Бог наградил умом и волей, я не ленив и награжден талантом, и за свои плохие поступки я платил, пока был должен за них.