И после этого я снова увидел быстро надвигающуюся тьму в лице удара сапога по моей вопросительно жалобной физиономии. Мне кажется, что с этим ударом я отбыл в чертог, мне до этого не ведомый, в котором я видел, как мне казалось, будущее, светлое и темное. Я за секунды увидел, как я женюсь на Кире, как мы растим детей, живем в маленькой укромной деревеньке, как любим друг друга на протяжении всего времени нашей жизни, и видел ее похороны и свои, но меня удивило то, что Кира не была инвалидом в этом сне, а я вот, наоборот, больше не говорил ни слова, а выучил язык жестов и объяснялся на нем до конца своих дней. В этом сне я не видывал Соломона и тоже удивился этому, ведь мы стали неплохими друзьями, и по идее он должен был присутствовать в моей жизни.
Но не все хорошие сны длятся вечно, и я открыл глаза. Когда я их открыл, в меня летело ведро воды, точнее, вода из ведра, и я уже был не в комнате, в которой находился ранее, а на палубе корабля, хотя сам корабль и людей на нем я видел в жутко ярком свете. О своих чувствах скажу так: мне было страшно за Киру, за себя, за свою речь, которая могла больше не восстановиться, за Соломона, и меня мучал сильный голод. Когда же вода из ведра меня всё же достигла, я вместо звука шока и ошпаривания от холодной воды типа «о-о-о», произнес «к-к-к-к» с шипящим таким оттенком, при этом сильно набрав в грудь воздух, но был и плюс у этой процедуры: мое туманом окутанное сознание сразу же восстановилась, и я прозрел и стал хорошо видеть. Также меня наполнила злость и наблюдательность, и за эти миллисекунды я успел понять, что руки у меня стали свободные от оков, и я вскочил на ноги с такой резвостью и кинулся головой вперед прямо на мужика, стоящего и держащего пустое ведро. Когда он стоял с ведром, он улыбался, когда же я налетел на него, как комета, он не на шутку испугался, и его лицо переменилось с улыбки на выражение скорого столкновения с метеоритом. Я сбил его с ног и не думал о скорых последствиях, но видел много людей и то, как быстро они приближались к нам, смеясь от всей души. Позже я почувствовал, что меня отрывают от потерпевшего, и увидел, как он медленно поднимается на ноги, но он только поднимался медленно, налетел же он на меня с такой же скоростью, как и я на него. Этот огромный, твердый, как сталь, кулак влетел мне прямо в челюсть, сбив меня с ног, но не отключив сознание. Я в переполохе попытался встать, но словно по традиции увидел быстро приближающийся сапог, который отрубил меня от жизни и перенес в царство снов.
Подобная возня происходила еще два раза: я кидался — меня вырубали. Но на четвертый раз передо мной стоял несильный здоровый мужик с ведром, а хорошо одетая красивая женщина с рыжими волосами, которая была очень зла на меня и постоянно орала что-то на английском. Я почему-то не осмелился кинуться на нее, но она осмелилась ударить меня так сильно, что я будто бы словил удар от предыдущего здорового мужика. Хотя на вид и не скажешь, что она могла обладать такой силой, она была просто леди. Так как я немного знал английский, я также понимал, за что она злится на меня. Помните ту очередь выстрелов с самого начала конфликта, которую я сделал в деревянный корабль «мертвая вдова»? Вот именно за это попадание она и злилась на меня. Так как я понял из ее криков, что это ее любимый корабль. И помните ту щель, в камере, которая служила мне лучиком света? Вот ее тоже сделали эти выстрелы. Она была очень горяча, а стоящие рядом матросы слушали ее истерику с почтением, терпением и опущенной головой. Также я успел услышать что-то про маяк, после этого она приказала увезти меня.
Так вот, меня вытащили с корабля на деревянный свежопостроенный пирс. Конечно, я пытался вырваться и выяснить что-то про маяк, но меня никто не слушал, потому что я нес неразборчивую, но эмоциональную ересь на языках обезьян. Мне кажется, что по первому впечатлению все эти люди, окружавшие меня, думали, что я психически нездоров. Я продолжал кричать, и, думаю, в какой-то момент людям, тащившим меня, это надоело. Они бросили мое тело на доски влажного пирса и хорошенько так пропинали. Конечно, я истекал кровью, как выпотрошенный свин, так что этот новый пирс можно было смело покрасить в цвет жидкости, разгоняющей мое сердце.