Так что нам открывался вид на море и пристань с кораблями, осеннее солнце уже подсаживалось на горизонт, делая волшебную подсветку всему сущему. Осознание, а за ним и удивление тому, что я провел на Аляске всю весну и лето, затронуло мои мысли. И на момент моего наблюдения за всей этой красотой я подумал, что не так уж тут и плохо, еще бы не орали рабы из сарая, и вообще идеально. Но здравый смысл снова посетил мой разум, и я отвлекся на реальный мир.
Надо было идти за Элизабет и пригласить ее, честно, я немного волновался, мы были близки и любили друг друга, только как я понял с годами ее любовь ко мне была любовь божья, агапе, а я же просто страстно желал ее любовью эрос. Извините за этот пафос, но любовь бывает разная. Она будила во мне мои потайные грешки и желания и делала мои плохие поступки в этом лагере и у нее на службе безнаказанными, от этого и постоянной плохой деятельности я напрочь усыпил в себе совесть и в большинстве своем всё ненавидел.
И вот я только хотел подняться за Элизабет, как она сама спустилась ко мне и предстала передо мной. О мой Бог, как же она выглядела, она была прекрасна, ее светлое платье будто бы принесли ангелы для этого свидания, это было платье девятнадцатого века с декольте на корсетной основе, теперь я понял, почему доносились такие звуки из ее спальни. Она была словно принцесса, снисходящая на меня. Увидев ее, я сразу же понял, как я был ужасно одет: я был в старом шерстяном пиджаке, в белой сорочке того же года, что и ее платье, только моя сорочка была плесневелая, а ее платье хранилось в теплом шкафу, и о нем всё время заботились, а в моих шерстяных брюках переносили картошку прошлой осенью. Ее волосы насыщались светом заходящего солнца, и их блеск я смог бы увидеть с маяка. Глаза ее смотрели на меня так по-новому, стесняющиеся, такие маленькие, но сколько было в них силы. Она подошла ко мне и протянула ладонь к моему лицу, я не понял для чего, но оказывается, она прикрыла мне рот. Потому что от удивления и восхищения моя немая челюсть была на полу. Мое восхищение этой женщиной сегодня подошло к вершинам моего эмоционального восприятия. Сегодня, если бы ты мне сказал умереть за эту женщину, я бы умер, сказал бы предать всё, во что я верю за нее, я бы предал, потому что сегодня я ее боготворил. Сегодня она подобрала ко мне все ключи моего вкуса, она подобрала все пароли моих тайных желаний, она смотрела на меня так, будто бы я был рожден для сегодняшнего вечера, а вечер этот был ее вечером.
Сразу после того как она закрыла мне рот, я усадил ее на стул, а сам взял бутылку вина и разлил по бокалам. Тут на природе аппетит всегда был звериным, и мы быстро расправились с индейкой. После быстрого ужина мы стали беседовать, и разговор наш вливался в разные русла то о нас и о том, как мы прекрасны, то о самых суровых происшествиях в мире. Мы играли в некую игру, то возбуждая друг друга, то сильно разочаровывая. В итоге я написал ей действительно важную фразу:
— Ты так красиво говоришь, Элизабет, я мог бы слушать тебя годами. Твои речи как в лучших книгах.
Элизабет смущенно, но с каплей сарказма ответила:
— Еще бы! Просто перед тем как я их сказала, автор подумал над ними, а только потом написал. Вот тебе и всё волшебство.
— Погоди, Элизабет, ты что думаешь, мы чья-то история?. — быстро и довольно корявым почерком написал я.
— Да, Артур, мы твоя история.
Мы переглянулись снова, как в начале свидания.