Талья встретила брата с улыбкой, но была тихой, даже не обрадовалась любимым лакомствам.
– Что-то мне недужится… – пожаловалась она.
Что ж, с ней такое часто бывало.
Усталый Руам пошёл спать, а утром нашёл сестру на полу у очага. Она металась в горячке, не признавая брата, а спёкшиеся губы шептали слова на незнакомом языке.
– Да что ж за напасть такая! – в сердцах воскликнул Руам и побежал за травником.
Тот оказался дома.
– Пришёл… Согласен, значит, проводить меня? – спросил старик, когда наёмник переступил порог его дома. Он сидел на лавке, отвернувшись от входа, но слух слепца что глаза зрячего.
– Некогда сейчас… Сестра захворала, в горячке лежит! Поможете – куда хотите с вами пойду!
Старец застыл на миг, затем спешно поднялся и отложил сушёный пучок печаль-травы, с которого обрывал сухие цветы, надел плащ, взял одну из бутылей и спрятал за пазуху.
– Пойдём. Чем могу – помогу. Но чуда не жди, – сказал он мрачно.
Руам опешил. Он ждал отказа или торга.
– Нарушил ты мой запрет, значит, к ремеслу вернулся, – грустно сказал старик. – И теперь Смерть за тобой вновь явилась, но не нашла. Решила, что и сестрица твоя сойдёт…
– Ни при чём тут моё ремесло! – возмутился наёмник. Опять старик ему морали читает…
– Глупые люди… – проворчал травник и замолк.
«Так сказал, будто себя человеком не считает! Безумец и есть, но раз улуандский яд из тела выгнал, то, видно, дело своё знает!»
Шёл травник споро, Руаму большого труда стоило угнаться за ним. Вспомнились слова сестры – и то верно, больно резвый он для старого слепца, идёт так, будто бы своими белыми глазами всё видит…
«Пока я лежал в беспамятстве, борясь с ядом, он отыскал мой дом и отдал кошель сестре. Но как он узнал, где я живу? Будто и впрямь колдун… Да быть того не может, суеверия это, чтобы суеверных простачков без ножа грабить!»
Стоило им прийти, травник бросился к Талье. Та металась в бреду, повторяя странные незнакомые слова. Старик положил руку ей на лоб, она вздрогнула и замерла.
– А ты иди во дворе подожди, нечего тут глазеть! – прикрикнул травник на Руама, затем повернулся обратно к Талье и сказал что-то. Слова походили на те, что его сестра повторяла в горячке.
– Ступай вон! Прочь, я сказал! – повторил старик. Или не старик вовсе? Голос его изменился, стал сильным и грозным. И хоть лица не было видно под капюшоном плаща, рука, лежащая на лбу девушки, не могла принадлежать старику, но молодому мужчине.
– Ты к-колдун… – пробормотал наёмник, но тут какая-то неведомая сила вытолкнула его за порог, и дверь захлопнулась с таким грохотом, что затряслись стены.