Потому что все так похоже на эту частичку зловредных, изобретенных верно, чтобы нас пленить, часов.
Сперва туго-натуго смотано в самых ранних, оленьих годах. Концентрация сперва всегда на том ведь, верно? Стоит лишь начать вспоминать, как возвращаемся мыслями к юности и детству... чаще всего.
А потом постепенно все свободнее и свободнее, дальше от центра и потому так тоскливо — хлябающее, беспокойно неприкаянное, стремящиеся вытянутся в мятую, но совершенно как бы на первый взгляд, прямую до безыскусности ленту.
Такую хрупкую, что однажды она просто осыпается ржавой пыльцой времени куда-то вниз. Опылив, удобрив собой прочие точно такие же змейки- ленточки. И куда там одержимому часовому коловороту?
Круг за кругом, каждый раз в маленьком своем мире. С выверенными стрелками, пронзающими такой же плененный идеально отполированным стеклом воздух подобно проклятию.
Сжатый. А дышат ли они? Эти стрелки? Просачивается ли через них плененный где-то в шумном скрежете шестерёнок ноябрь? Или горечавка, устилающая раз и навсегда выбранные, хоженые- перехоженые странными зверьми тропы?
Мы робко раскидываемся такими вот нежными, как пух одуванчика думами о том, что могло бы быть, и те на проверку оборачиваются колкой стекловатой.
Но это если приглядеться, как нельзя более острым, критическим взглядом к поребрикам седеющих пуховых семян.
Они точно не вспорхнувшие с дерзким весенним ветром ввысь мечты, навечно переломанные остовы почивших в тайной русалочьей бухте кораблей, с обломанными подводными ревнивыми барышнями крыльями парусов, сгнившим килем!
Навсегда вроде как принадлежащих морю, но лишенных ветреной своей души и оттого бессмысленные.
Иногда я так низко склоняюсь над своими часами, так, что стекло запотевает, но увы лишь с моей стороны.
Никоим образом это не дыхание тех чудных скрытых в них миров. Мира. А иногда мне охота разбить их. Обманка. . время…
Ведь иногда и мне хочется невозможного. Которого я привыкла достигать... впрочем...
Допрос
Полумрак и сахарно- белые полукружия увитых госпожой-метелью ажурных спинок. Далекое свечение стынущих без солнца небес над безликими громадами многоэтажек.
Слишком затянувшееся прогулка позволила тогда в полной мере замерзнуть и увидеть город именно таким.
Неприветливым и грозным к тем, кому не нашлось места в теплых, заботливо оснащённых узких комнатках.
А только совсем недавно...
Казенные стены, воняющие плесенью и мокрым кирпичом то смыкались, то вновь расходились, тревожа больное сознание, они, пропитавшиеся точно губка страданием, агрессией и виной таились там, за побелкой и душевой плиткой.
Кирпичи их отирались бурыми, цвета старой крови боками друг об друга, нетерпеливо осыпалась на тонкую шкурку побелки вздыбленная пережжённая глиняная шерсть, — заставляя похрустывать и пучиться шершавые обои по другую сторону…там у входа.
Полумрак допросной сам по себе высасывал последние силы, оскаленной пастью вгрызался в дрожащие от напряжения вены, алкая живого.
Все еще живого…Вопросы, вопросы. Доказательства и пристальные, обвиняющие взгляды. Как выдержал, взамен угнездив у самого сердца колючее, не отпускающее страдание.
Фантомную загнанность того, другого.