Потом он снова убежал, и я начал потихоньку понимать, что происходит, но вот послышались еще выстрелы пушек, и на этот раз они были гораздо точнее, чем в первый залп. Я отчетливо слышал каждый выстрел, на этот раз их было восемь. Первое ядро попало прям в башню одиночества и пробило ее насквозь, потому что залетело прям в окно под моей келью. Второе попало в стену Колизея и последнее, что я видел перед тем, как меня вырубило, — это как кирпичи разлетались по двору, и один из них сбил меня с лавки, ударив в правую ногу. Следующий раз я проснулся на спине Соломона, он нес меня на стену маяка на груди, у него весел мой калашников, он нежно положил меня и прицелился в черный корабль, но высрелов, ой, выстрелов я не услышал. Немного погодя, я понял, что он боиться стрелять, я попытался встать, но понял, что у меня серьезный ушиб ноги. Тогда я попросил своего друга подняться и дать мне автомат, я лег на стену и навел ствол на черный корабль, с которого четко слышал крики на английском. Тогда я прицелился как мог и выдал три подряд короткие очереди, и, как я понял по глухому звуку одной из них, я попал в деревянную обшивку корабля. Голоса с той стороны стали еще громче кричать на английском, и мы увидели, что корабль, потихоньку спуская паруса, отворачивается от нас.
— Они уходят, — с надеждой в голосе сказал Соломон.
Я, уже полностью придя в себя, спросил где Кира, от шока я не помнил, что он говорил мне это ранее. Тогда он снова повторил, что спустил ее в подвал. «Бедная девочка», — подумал я и спросил Соломона:
— Почему корабль такой древний, почему они стреляли? Мы что, в восемнадцатом веке что ли?
— Я не знаю, — очень тихо, считай, шепотом произнес мой друг.
Корабль же отошел от маяка еще на полмили и снова повернул на нас пушки, но не стрелял. Мы следили за ним еще полчаса и поняли, что он отдал якорь. Тогда мы с моим другом спустились к Кире, она сидела внизу и всё время, пока нас не было, плакала.
— Я слышала высрелы, ой, выстрелы, я слышала грохот, что случилось? Мне страшно.
Увидев ее в таком состоянии, я не сдержался и, несмотря на адскую боль в ноге, подбежал к ней и обнял, и она обняла меня так же в ответ. В голове моей была ужасная для меня смелость, я хотел убивать, я был на таких сильных эмоциях. Хорошо или плохо было то, что я забыл о том, что под влиянием таких эмоций я мог бы и признаться в своей любви к ней. Но меня тогда это не волновало, я оторвался от объятий и вкратце объяснил Кире ситуацию так, как сам ее понимал, и сказал, что нам с Соломоном нужно наверх и что сегодня будем ночевать в подвале и дежурить по очереди. Наш друг осмотрел мою ногу и сказал, что повезло, что не сломало кость, я же успокоился, и моя эмоциональная смелость иссякла, и, когда я вспомнил о том, что мог признаться Кире в любви, я корил себя до следующего сезона ураганов.
Мы перетащили три койки вниз, стол и мой шкаф с писаниной. Вы скажите, у них такой бардак творится, а они шкафы бесполезные спасают, но это было желание Киры, она решила сохранить все эти созданные мной миры. Когда мы всё переделали для благоустройства нашего хранилища, был уже вечер, и мы сели за обсуждения того, что вообще это может быть или означать. Кира выдала мысль, что это пираты, я и наш друг думали, что это какие-то шалуны, угнавшие корабль на выставке раритетов, потому что, были бы это пираты, у них был бы корабль по лучше, да и не восемнадцатого века. Тогда Кира выдала еще одну непонятную мысль, что то, что с нами произошло, — это временной катаклизм, отправивший нас в восемнадцатый век. Но Соломон сказал, что если бы это было правдой, то маяка не было бы, и мы оказались бы на голых камнях. Киру его доводы успокоили, и мы разошлись: я — дежурить, а Соломон — готовить еду на вечер, ну а моя любовь — читать мои рукописи дальше.
Когда я дохромал до стены, я наконец в одиночестве смог обдумать всё разрушение, которое принес нам этот корабль.