Девочки не были религиозны, их к этому просто не принуждали…
Утро,
когда Любаша с Сашей в первый раз пошли в гимназию, было солнечно и тепло. Как
она нарядна и счастлива была, во всём новом, как и ожидать не могла. Они шли,
взявшись за руки, у неё в руке букет свежих цветов, которые приготовили
бабушки, а Саша несла её портфель, в котором новые учебники, тетрадки и
карандаши.
Вот
уже и гимназия. Чистый двор с клумбами цветов, сверкающие на солнце большие
окна здания. Праздничная новизна гимназии, чистота и простор в коридорах и
учебных классах вдруг наполнился звонким гамом и криком детворы. Чинность и
торжественность во всем ученической линейки, затем развод по классам.
А
потом… а, что потом? Через несколько дней всё это стало привычно, по-иному и не
должно быть, и всё это потянулось чередою неделями, месяцами, годами…
____________
Любаша
училась хорошо, давались ей все предметы легко, хотя и преподавалось всё как-то
казённо, без особого рвения учителей заинтересовать детей своим предметом.
Больше всего ей нравилась математика, может потому, что молодой учитель
математики не был как все учителя «серой мышью» и объяснял свой предмет не
по-казённому тупо, а с увлечением, с присказками и прибаутками, пытаясь
заинтересовать учеников математикой, которую он, по всей видимости, любил и за
что его в классе называли чудаком.
Внешне
жизнь и учёба в гимназии шла однообразно и буднично. Из года в год хождение в
классы, всё это «серое» учение, а дома по вечерам домашние уроки под присмотром
сестры Саши. И вёлся счёт дням, когда же, наконец, наступят каникулы, сначала
святошные, а за тем и отпускные – летние. Одно только само собой изменялось:
Любаша из скромной девочки превращалась в хорошенькую девушку, и она уже… в
выпускном классе.
В
крещенские морозы для выпускниц женской гимназии был устроен бал – первый бал в
её жизни. Солнце уже зашло, и надвинулась сизая мгла, когда через освещённый
фонарями парадный вход стали подходить приглашённые на их бал ученики выпускного
класса мужской гимназии. Огромный зал, где проходил бал, освещённый светом
множества люстр, и играл оркестр, дышал всей душистой свежестью и молодостью
юных душ. Все нарядные с радостным молодецким трепетом в душе стояли густой
девичьей толпой, когда то и дело один за другим к ним подходили гимназисты, с
приглашёнными девицами, взявшись за руки, выходили в круг и неслись уже в кружеве
вальса. К ней тоже подошёл гимназист в новом синем мундире и белых перчатках и,
наклонив голову, робко произнес: «Разрешите пригласить вас на вальс». Они, как
все, выйдя на круг, закружились в общем потоке вальсирующих. От его мундира, на
котором лежала её рука, чувствовался ещё холодок, принесённый с морозной улицы,
он перебивал запах французских Сашиных духов, которыми та позволила Любаше
попользоваться в честь первого её бала…
Слова
приглашения к танцу, произнесённые гимназистом, пробудили в ней первые чувства
к тому особенному, что после бала уже дома они пьянили её воспоминаниями, не
давая ей долго уснуть.
Прошли
крещенские морозы, наступили февральские метели, а затем уже и много томных и
грязных весенних оттепелей, какие обычно бывают в это время года в Петербурге,
и тогда становится особенно тягостно на душе. Среди всей этой серости особенной
радостью для Любы были воспоминания о бале. Но вот, наконец-то, наступила тёплая
погода, предвестница начала лета и... торжественный выпускной день.
Любовь
Запольская вышла из гимназии с Золотой медалью…
___________
–
К сожалению, выбор у нас небольшой, – говорила Александра в семейном кругу
насчёт будущности Любы, только что вышедшей из гимназии, – или пойти, так
сказать, по семейным стопам, как мы с Николаем Никитовичем, и стать педагогом,
или, – она насмешливо скороговоркой, – в модистки-артистки, развлекать
взбаловашную публику, – и тут же сама открестилась, глядя на Любу, – но последнее,
я думаю, нам не подойдёт.
–
Да, пожалуй, – ответила Люба, – в педагоги, так в педагоги, прекрасно!
–
Ну, вот и славно, мой дружочек, – Александра подошла к Любе, сестры обнялись и,
стоя в объятьях, производили на присутствующих трогательное волнение.
Осенью
Люба становится слушательницей трёхлетних педагогических женских курсов. «Опять
настали обычные дни учёбы, сколько раз они ещё будут начинаться, пока, наконец,
в моей будничной жизни произойдёт какое-нибудь необычное событие, которое
оставит в моей жизни неизгладимое впечатление», – думала как-то Люба, глядя в
окно, где на холодном небе едва мерцали своим серебристым блеском звёзды.
Однако дни проходили за днями, и, если бы не тяга к учёбе, к познанию чего-то, что ей было до
этого неведомо, дни проходили бы ещё тягостнее. Учёба ещё больше занимает и
вызывает в ней пытливые вопросы и замечания, окутанные глубоким, может, даже
философским, смыслом – понимания простой обыденной жизни.
Было
у неё за время учебы на курсах и душевное потрясение: ушёл из жизни отец
Николай Никитович, о котором, уповая на его долгую болезнь, бабушка со вздохом
тягостно проронила: «Отмучился сердешный».