Он специально ходил в библиотеку, но не было такого
художественного произведения, где бы герой не пил пиво из запотевшей кружки или
под котлетку с картошечкой не употреблял бы холодненькой водочки из запотевшего
графинчика в целях улучшения аппетита, на худой конец стакан тёплого самогона,
закусив салом с мясными прожилками, где-нибудь в поле, у костра. Дамы в таких книгах обязательно выпивали
стаканчик вина или бутылку шампанского. Тогда он брал техническую литературу,
но тупо ничего в этом не понимал. Вечером, придя домой, он застал всех спящими
- Наливайко, Митрич и компания валялись вповалку там, где их застал пьяный сон.
Митрич, как всегда, под столом, обняв свои зимние ботинки, в которых он ходил и
зимой и летом, засыпал он всегда под столом, кладя под голову то один, то
второй ботинок, в зависимости от настроения. Наливка лежала в обнимку с
грузчиком Серёгой, который был к ней неравнодушен и даже предлагал выйти замуж,
но Наташка любила Чикина и этого не скрывала. Вован, вечно молодой человек
двадцати семи лет, без определённого места жительства и работы соответственно,
возлежал в коридоре на полу на грязном половичке, который он всегда таскал с
собой в пакете (на всякий случай, не на полу же спать). В квартире стоял устойчивый запах кислого
перегара, немытых тел и грязных носков. Рука сама потянулась к полбутылке
мутного пойла, что друзья оставили ему, даже мысль в голову не могла прийти,
что могло произойти как-то по-другому, например, не смогли допить. Но усилием
воли он отдёрнул руку от бутылки. Чувство брезгливости к этим людям, к самому
себе, перемешанное с жалостью, погнало его на улицу. Чувство стыда придавило к
земле, плечи, всегда гордо поднятые в пьяном угаре, вдруг опустились. Чувство
вины глодало душу, душа просила выпить, чтобы заглушить чувство вины, но сила воли,
из последних усилий, гнала эту просьбу подальше в сад. Он боролся внутри себя,
шёл, куда глаза глядят, думая о том, как низко он опустился, что Наташа могла
быть студенткой вуза, может, даже столичного, а пошла за ним, а он вместе с
собой тащит её в омут.
Он и не заметил, как подошёл к дому, где жил его брат.
Набрал номер квартиры на домофоне и услышал спокойный голос: «Заходи».
Поднялся на пятый этаж, на площадке его встретил Борис в
бархатном бородовом халате и в тапочках под цвет халата.
- Привет, брат, - промямлил Илья.
- Привет, за деньгами?
- Нет, я в завязке, в шоу участвую, может, слышал? Мне бы
пожить у тебя пару недель, а то даже людей в мою помойку не пригласишь.
- Заходи, коль такое дело.
Надо сказать, что
Борис Соломонович Чикин был очень богат, насколько, не знал никто. Единственная
роскошь, которую он смог себе позволить - это купить пятикомнатную квартиру в
новостройке. Рабочие, которые делали ремонт, потом рассказывали про очень
дорогую отделку, самую навороченную бытовую технику и про кабинет со шкафами до
потолка, заставленными книгами. Дед их, Давид Израилевич не только торговал всю
жизнь шнурками в киоске возле вокзала, он ещё был и крупным подпольным
«цеховиком», пошивая джинсы из ткани, которую ему везли из Узбекистана, и шубы
из меха, который нелегально привозили из Сибири. И то, и другое было тогда в
дефиците и приносило баснословные барыши. Реформы деда не коснулись, он не
доверял бумажным деньгам и перед смертью передал своему сыну тридцать килограмм
золота в царских червонцах и разных изделиях. Соломон Давидович это богатство
преумножил и передал старшему сыну. В «лихие девяностые» на Бориса несколько
раз наезжали бандиты, с целью пощипать богатого еврейчика, но пока они грели
утюг, чтобы пораспросить про деньги, неожиданно влетел ОМОН и всех повязал. Несмотря
на хороших адвокатов, все получили огромные сроки, кроме Сакина, который
сотрудничал со следствием и получил условно.
Старший сын Бориса Егор, который на 6 лет был младше Ильи,
после окончания института остался в Москве, стал соучредителем какого-то
мелкого банчика, типа Заготцветметрегионинвестсельхозметаллопрокат Банка.