Чем, между прочим, могла бы и обидеть нашего друга, если бы он был более обидчивым человеком.
Вот так проходили и последующие дни нашей жизни. Каждый день мы работали внутри маяка, потому что погода желала оставлять лучшего, а вечера коротали за бутылочкой, Кира, в отличие от нас, больше не выпивала, а добилась ключа от шкафа с моей писаниной и читала, не прекращая, при этом ее лицо испытывало самые разные палитры эмоций. Мы с Соломоном хорошо сдружились и, когда на наши земли приходила более-менее хорошая погода, часто прогуливались на катере вокруг маяка, заходя на Сахалин, стреляли снежных зайцев, а Кира после нас ругала за бесчеловечность, а вечером помогала готовить подливку из этого же зайца. Соломон оказался хорошим стрелком: пока я бесцельно стрелял в снег, он одним хорошим выстрелом мог уложил зайца на большом расстоянии, что немало удивляло меня.
Но время конца сезона приближалось, и от этого в моей душе постоянным гостем была грусть. Я отчетливо понимал свое бессилие, и еще лучше понимал свою любовь. Я также понимал, что если я не признаюсь ей, то Кира уедет и, скорее всего, больше не сможет вернуться, потому что Москва — это абсолютно другой мир и, что таить, мир очень далекий. Я не мог замотивировать себя на поступок признания, просто я настолько привык быть один, что даже любовь не могла меня развести с этим одиночеством. Одиночество в тандеме с трусостью и ленью не давали сделать мне шаг к своей любви, плюсом, понимание того, что она могла быть невзаимна, строило внутри меня такие преграды из воздуха, что я просто меркнул и затухал. Я даже малодушно сдавался и уверял себя, что зря она приехала, лучше бы я не видывал ее никогда, но в ту же секунду смотрел на нее, как она читает тот ужасный бред, что я пишу и улыбается. И во мне загорался огонь любви, но этот огонь также быстро тух, когда на него надвигалась волна моей трусости. Вот такие вот войны шли внутри меня, и даже когда я замечал, как она на меня смотрит, я не мог решить, как она ко мне относится.
И в такой манере подобрался конец их пребывания на маяке, время безжалостно убило месяцы и недели, и вот последняя неделя перед уездом. Кира в эти дни перестала читать, что я писал и с грустью и тонкостью взгляда смотрела на мое притворное безразличие, одновременно осуждая меня глазами за мою нелепую, тупую, ужасную, никчемную, презренную трусость. Она будто уже сама молча говорила мне «скажи, скажи то, что ты теребишь в своей душе, скажи, как любишь меня и не хочешь моего отъезда». Но всё это говорила она, а не я, и при том молча. Ее глаза жаждали моего внимания, ее поведение говорило «обними меня». Но я всё так же боялся и не мог даже себя обмануть, в итоге я понял, что даже самая плохая женщина, самая порочная женская душа не должна быть с таким слабым человеком, как я. А Кира заслуживала больше. Ее душа, чистота ее, безгрешность заслуживала как минимум такого же, как она, смелого сильного, непритворного, открытого, любящего и не боящегося эту любовь проявлять человека. Это был не я, я был полной противоположностью, я был грешником с грязной трусливой душой, сын сатаны, настолько лицемерный, что даже себе врал, и не понимал этого, гордый, упрямый, во мне нашли пристанище и теплый дом все пороки, жившие в людских душах. И всё это я понял только сейчас, смотря на нее, на эту чистую душу, на моих глазах снова появились слезы, и Кира их снова заметила. Она подкатила ко мне коляску и взяла мою руку. Молча перебирая мои пальцы, она сказала:
— Я буду скучать по вам, вы очень теплый, хороший и талантливый человек. Вы тот, кто будет во мне улыбку, вы тот, кто всё это время заботился обо мне, и вы тот, которого я буду помнить всю жизнь, и вы тот, кто должен публиковать свои книги. Вы красивый и нежный человек, правда вы много пьете. Но вы всё равно стали мне добрым другом.
Она усмехнулась при этом, а я приятно улыбнулся, почувствовав аромат ее духов, вишневого ликера. И она продолжила, а я думал, насколько же отличаются наши мнения обо мне:
— Я бы снова хотела вас увидеть, когда смогу ходить, и если Бог даст этому произойти, хотела бы позвать вас на свидание в хороший ресторан.