Бывало, что я уходил в подвалы и проклинал себя за трусость и за то, что я не могу подойти и просто поговорить с девушкой, в которую влюблен. Не знаю, как долго это протерпит она, я всё не мог понять, любит ли она в ответ.
Я боялся того, что сезон ураганов закончится и они уедут и не вернуться. Она не вернется. Я так этого боялся и понимал, что мне нужно с ней поговорить до того, как она уедет, иначе я лишусь ее навсегда. А это было как раз то, что я больше всего боялся на нынешний момент своей жизни. Лишиться любви, которую я никогда не чувствовал и которая так страстно заливала мое сердце сейчас так же страстно, как вино заливало мою печень.
И вот начало конца-конца начало приблизилось, волны поднимались выше, ветры дули дольше и сильнее, дожди подбирались всё сильнее и сильнее, грозы, молнии, кромешная тьма врывались на эти территории и уносили весь свет и жизнь, меня грело чувство любви, но вот смотря на Соломона, я терял рассудок. Он стал очень грустен, и я не мог подбодрить его. Кира смотрела в ночную стужу, в окно, и в отражении ее изображение на стекле казалось мертвым, но, когда она поворачивалась и смотрела на меня, жизнь возвращалась в ее глазах, хоть и ненадолго. Холода в этих землях были не то что запредельными, но из-за влажности и продувающих ветров были невыносимы, и выходить на улицу мы решались крайне редко. Конечно же и без хороших дней не бывало, но это было в соотношении пять на сто.
Как-то ночью я не смог удержаться на кровати, мне почудилось, будто маяк вырвало из каменного основания и он катался, опрокинутый, по волнам океана туда-сюда, то тонув, то всплывая, напоминая пустую бутылку. Меня тошнило и тошнило изо дня в день, моих жильцов тошнило тоже, молния сверкала с такой силой, что затмевала солнечный свет. Такое сверхъестественное мучение продолжалось неделю, никто из нас не вставал на ноги, и я подумал, что это давление и магнитные волны. Мы так ослабли, потому что не ели и не пили, а как там Соломон в соседней комнате, мы слышали только по его крикам в ночи. Мне казалось, что земное притяжение ушло и, когда земля переворачивалась, мы переворачивались вместе с ней, как крупинки сахара в трясущейся банке. А в предпоследнюю ночь ветер дул так, что мне казалось, что камни в стене маяка меняются местами и что я слышал, как люди, жившие здесь до меня, общаются между собой. Но на утро восьмого дня всё прошло, и я первый смог подняться с пола на локти, истощенный и почти безжизненный, я подполз к Кире и увидел, что она была очень плоха, еле могла дышать, но я сильнее ужаснулся, услышав бормотания Соломона из коридора. Я ни на йоту больше не двинулся, пока дверь не отворилась и перед нами с Кирой стоял наш еврей. Он бешеными глазами смотрел на меня и только спросил:
— И что тут такое каждый сезон ураганов?
Я, не замедляясь, но с тяжестью в голосе ответил:
— Это первый раз так было, до этого было не так.
Но это всё, что я смог сказать нашему другу. Это было правдой наполовину: ровно десять лет назад с момента, откуда начинается моя сегодняшняя память, я испытывал что-то подобное, лежав на полу в холодных подвалах. Но тогда было намного легче, чем сейчас. Конечно же, я никогда не расскажу этого своим новым друзьям. Соломон что-то пробормотал про себя и пошел, как я понял, вниз по ступенькам. Я, собравшись с силами, дотянулся до стоящей на полу, наполовину пустой бутылки воды, и, открыв, глотнул немного, и дал Кире. Она очень слабо, но смогла попить. Это был божественный глоток воды, он был исцеляющим эликсиром. И через мгновение перед нами снова стоял Соломон с двумя хлебцами.